Замужество как точная наука

10 марта 2005
Елена Климова, «Труд»

«Свадьба Кречинского» в театре «Глобус»

Случаются же иногда истории, про которые сразу понятно, кому они в поучение, кому в наказа­ние. А бывает, скольно ни гадай, до конца не разбе­решь, кто прав, кто виноват и как надобно было поступать, чтоб избежать конфузу. Я имею в виду историю, которая приключилась недавно с Лидочкой Муромской.

Я про Лидочку думала — про­винциальная, мол, дурочка, ни разума, ни характера. Захотела в свет, поверила первому охот­нику за приданым... Хорошо, господь отвел, обнаружил его подлость в последний момент, не дал оказаться Лидии Петров­не за шулером, а то и вором. А на самом деле, Лидочка-то Ми­шеля Кречинского не на шутку полюбила. Да и Мишель, кто знает, — не оценил ли он в кон­це концов ее сердца?.. Живи я сто пятьдесят лет назад, когда и произошло в рождественской Москве это самое скандальное сватовство волею писателя Сухово-Кобылина, примерно так описала бы его, сев за бюро, и закончила бы большим вопроси­тельным знаком.

А сегодня, сев за компьютер после спектакля «Свадьба Кре­чинского» в театре «Глобус» я все так же не могу обойтись без зна­ка вопроса. Спектакль я смотре­ла дважды. Отчасти потому, что работа того требует, отчасти — из желания разобраться. «Если вы думали про пьесу Сухово-Кобылина „Свадьба Кречинского“, что вот, мол, ее доля — пылить­ся на полке, то после спектакля вам захочется пыль с нее обте­реть и заново прочесть», — по­обещала мне московский ре­жиссер спектакля Марина Глуховская еще в период репети­ций. А на замечание — не уста­рел ли, дескать, материал — все-таки полтора века прошло с момента написания, собеседни­ца моя отвечала, что денежной теме сейчас самый срок, «вы ду­маете, хоть один человек в на­шем обществе этим не озабо­чен?» Хотя я до сих пор не поня­ла: новый спектакль «Глобуса» — он про деньги или про чувства?

Спектакль не быстрый и многоречивый. От самого представления у меня поначалу ро­дилось ощущение то ли музы­кальной шкатулки, то ли карти­нок из старинной книжки, кото­рые мы осматриваем во всех деталях: герои поют романсы, в полном согласии с моими пред­ставлениями о том, как прово­дили время в гостиных XIX века от одного взгляда на туалеты дам щемит сердце, ну а симво­лом (или памятником) всего светского вместо начисто от­сутствующей мебели (прилавке и шкапчики не в счет) на сцене водружена карета. Такие вот иг­рушки. Но действие потихоньку набирает ход и уже демонстри­рует нам жизнь вполне прозаи­ческую. Вопрос «где достать деньги?!» отодвигает в сторону все остальные вопросы, напри­мер, о фигуре Михаила Петро­вича Кречинского, недавнего гордеца, кумира молодежи и любимца дам, но опустившего­ся же до прямого обмана и ни­зости. А между тем в Кречинском Артура Симоняна есть все, что рисует воображение при упоминании подобного героя: и несколько поувядший задор, и слегка потрепанное обаяние, и ловкость в обхождении, и равнодушие, и эгоизм. Но есть и многое другое, выходящее за рамки знакомого хотя бы из ли­тературы, если не из жизни, об­раза. Достоинство, например. Даже значительность, хотя тоже полустертая.

Симонян в этой роли как ни­когда лаконичен и строг, эмоции рвутся наружу только тогда, ког­да уж не может не случиться взрыва. В общем, хорош Симо­нян в этой роли. И женская роль — ему под стать. Лидочка Улья­ны Кирпиченко влюблена, рев­нива, горяча и нервна, чувство подарило ей интуицию взамен опыта, а характера Лидочке не занимать. Она смела и настой­чива, она не тушуется и от рис­кованных комплиментов Кречин­ского, и от ухаживаний скучного, противного и смешного Нелькина (блестящая, хоть и маленькая роль Дениса Малютина). Ее пос­ледний жест с возвращением булавки, последний поцелуй — сказала бы «браво!», только не знаю кому — героине? актрисе? режиссеру?

Отцом и теткой юная Лидия Петровна вертит, как хочет.

Помещик Муромский — засл. артист России Евгений Важенин — персона без особых сюрпри­зов, но он честный и простодуш­ный и оттого ужасно мил, у него открытый взгляд, и когда Кречинский врет ему без зазрения совести, обманутого старика Муромского жаль. Тетушка Атуева (засл. артистка России Люд­мила Трошина) — на мой взгляд, сплошное зрительское удоволь­ствие, работа кружевная, на ка­кие Трошина мастерица. Не дюже умна, зато добра, смешна, хороша в чудных туале­тах, она везде естественна, вез­де хлопочет, строит планы и ста­рается быть «комильфо».

О кредиторах в обществе вряд ли говорят, но не упомянуть купца Щебнева в исполнении засл. ар­тиста России Александра Варавина совершенно невозможно, ибо при всей своей неприглядной сущности, при рыбьих глазках и бесцветном голосе Щебнев виртуозно комичен, точнехонько на грани шаржа и реальной, вполне убедительной, фигуры.

Ничего к нему ни убавить, ни прибавить, завершенный образ любителя финансов во всей сво­ей красе.

«Вы увидите в спектакле ин­тересные актерские работы», — обещала мне режиссер Марина Глуховская, и эти обещания ис­полнились с лихвой. Я была за­интересована, заинтригована — и куда в меньшей степени захва­чена действием.

Я продолжаю помимо своей воли думать о Кречинском и его невесте, восхищаясь и отдельны­ми репликами (в которые, оказы­вается, можно вложить совсем не тот смысл, что на поверхности), и всем поворотом роли. От спек­такля у меня осталась мысль, но не чувство. Объяснений я нахожу два. Первое: Марина Глуховская сказала, что спектакль «не случается на премьере, а много позже, ког­да находится баланс между ды­ханием зала и дыханием спек­такля». И второе: быть может, этот медленный, холодный, от­страненный спектакль с дья­вольской музычкой (о которой я не упоминала исключительно из желания оставить зрителям сюрприз) и с любопытством к персонажам из шкатулки не предполагал ответное чувство, а лишь взаимный интерес. И восторг здесь должно испыты­вать не от истории любви, а от постижения превратностей жизни. Противоречит второму предположению лишь финал, забавный и печальный, когда все герои соберутся группкой возле рояля, заговорят впере­мешку, запоют все вместе, а потом станут поодиночке ухо­дить, и закроется крышка инст­румента. Камера отъезжает.

Персонажи вновь становятся фигурами из старинной книжки. Или из музыкальной шкатулки. Мы уже не различаем лиц, толь­ко общий абрис, и еще слышим отзвук романса «Не обмани, не обмани!..»