Дмитрий Черняков: «В режиссуре нет строгих правил»

7 декабря 2021

Друзья! Специальным гостем XIV Международного Рождественского фестиваля искусств стал выдающийся оперный режиссер, заслуженный деятель искусств России, лауреат многочисленных российских и зарубежных театральных премий Дмитрий Черняков. 6 декабря 2021 года в Центре культуры и отдыха «Победа» состоялась встреча мастера с новосибирской публикой. Предлагаем вашему вниманию фрагменты Public Talk.

О Новосибирске

В Новосибирске я не был очень давно. Направляясь сюда, я волновался, даже испытывал некий трепет. С этим городом связана моя театральная юность. Здесь я сделал пять спектаклей. Первый из них был двадцать четыре года назад — «Козий остров» в театре «Красный факел». Тогда я пытался к этому городу привыкнуть, но мы как-то быстро нашли общий язык, сроднились. С Галиной Александровной Алехиной, которая присутствует в зале, мы всю жизнь дружим, никогда не расстанемся. Это единственный город в мире, в котором я сделал спектакли в трех разных театрах. Многие мои работы стали очень известными, часто гастролировали. В частности, «Двойное непостоянство» в театре «Глобус», в следующем году исполнится двадцать лет со дня премьеры. И здесь я ставил свою первую в жизни оперу, в 1998 году, во время дефолта, очередного кризиса.

О встрече с оперой

До того, как я стал режиссером и поступил в ГИТИС, в подростковые годы у меня была одна страсть, почти мания. Я не из театральной или музыкальной семьи. Мои родители — инженеры, в театр меня водили принудительно, с классом, я это ненавидел. Мне было лет тринадцать, я как-то совершенно случайно оказался на одном спектакле. Это не была драматическая постановка, пьеса, это была опера. Театр имени Кирова из Ленинграда привез «Евгения Онегина» в Большой театр. Я в театр попал не через страсть быть актером, желание лицедействовать, показывать себя публике. Я был застенчивым, мне это было очень сложно. Меня театр интересовал с какой-то другой стороны. Я оказался на опере, и что-то чудодейственное со мной случилось. Вдруг мое серое советское детство раскрасилось цветными красками.

Я всегда люблю, когда артист находится далеко от публики, не стоит на авансцене, не пытается войти в какой-то интерактивный контакт. Когда я смотрю из зала — чем дальше, чем глубже, тем как-то загадочнее. Я всегда пытаюсь поставить артиста за преградой — за стеклом, за щелью, за дверью, чтобы была своя герметичная жизнь. Она для меня имеет какую-то магию. И видимо, через подглядывание из зала я смотрел за деталями. Тот «Евгений Онегин» был достаточно старорежимный спектакль, по учебнику поставленный. Тогда, в начале восьмидесятых, не было никаких экспериментов в этом жанре, но я смотрел спектакль абсолютно завороженно. Я понял, что мне еще раз необходимо прийти, потому что я присутствую при «столоверчении», при чем-то магическом.

В Большой театр попасть было сложно. Он был окружен большим количеством тайн. Окутан специально придуманными сложностями. Но я все-таки смог туда попасть. А в какой-то момент произошел период пресыщения, девальвации, и я стал интересоваться драматическим театром, где говорят, как у Чехова, едят, пьют, носят свои пиджаки. Я долгие годы не занимался оперой, это оставалось пубертатным увлечением, я вспоминал об этом, как о своей ранней страсти, у меня не было планов вернуться.

О возвращении к жанру

В Новосибирске со мной произошла одна вещь. Я шел от «Красного факела» по улице Ленина. Передо мной сиял огромный купол. Он на меня всегда магически действовал. Я влюбился в эти объемы. Это какое-то невероятное здание. Я знаю очень много оперных театров в мире, но такого здания больше нет. С точки зрения архитектуры это действительно особое место. Я думал: хочу туда попасть, хочу там что-то сделать. Оно меня манит. И я в этом театре оказался.

Это была мировая премьера оперы «Молодой Давид». Директор Валерий Григорьевич Егудин, народный артист СССР, мне позвонил и пригласил. Алексей Анатольевич Людмилин был дирижером спектакля, моим первым дирижером. В результате я сделал здесь свой первый оперный спектакль. Он мне очень дорог. Я познакомился с замечательными людьми, с Татьяной Николаевной Людмилиной. Со многими мы находимся по-прежнему в человеческих — близких или дальних — связях.

На выпуске, в течение двух месяцев, ты входишь с людьми в какие-то тесные связи, ты обо всем можешь говорить, без забрала, юмор и самоирония, черные шутки и скелеты в шкафу. Я стараюсь, чтобы время, которое мы проводим вместе, на репетициях, было нам в радость, в кайф, даже когда не получается. Прошла премьера, ты уезжаешь, ты этих людей можешь никогда больше не увидеть. Я иногда из-за этого очень страдаю. Я себя закаляю и мучаю, чтобы прикипеть и одновременно потом отбросить. Не получается у меня.

О профессии

Иногда мне кажется, что я в театр пришел потому, что в реальности какие-то вещи не могу реализовать — в отношении людей, в создании пространства. А в театре могу. И даже вполне безнаказанно. Театр все-таки условная среда.

Я же нигде не работаю. Я «летун», как это раньше называлось. Я приезжаю, делаю спектакль и уезжаю. Я должен знать, что где-то за моей спиной есть дверь. И у меня от нее есть ключ. Или она открыта. И если я пойму, что здесь невыносимо — спокойно уйду. Я никогда этой дверью не пользовался, но знание, что эта дверь есть, меня окрыляет.

Иногда кажется, что чем больше у меня знаний, умений, тем меньше я в целом все понимаю, тем дальше глобальное знание от меня уходит. Мне кажется, я никогда не стану преподавать. Я должен еще сам себя учить. Никакой опыт не дает мне легкости, уверенности. В каждом новом спектакле я начинаю думать, что ничего не умею.

Профессиональная усталость, выгорание, отсутствие того, что ты можешь сказать, — мой главный страх. Потому что обычно люди творческих профессий сами этого никогда не понимают.

В режиссуре нет строгих правил. Есть некий инструментарий: как работать с актером, как организовать репетиционное время, как планировать процесс. Но нахождение смыслов, тем, сценического языка — как это происходит? Не знаю.

Я всегда завидую дирижерам, с которыми работаю в театре, потому что они внедрены в плоть происходящего спектакля, они могут им управлять, могут сделать меланхоличнее или темпераментнее. Все идет через подушечки их пальцев.

О премьере «Электра»

Последние двадцать лет я ставлю только оперы. Последняя моя премьера — «Электра» Рихарда Штрауса, либретто Гуго фон Гофмансталя, которую мы делали в Гамбурге. 28 ноября была премьера, оттуда — к вам. Я доволен этой работой, считаю, что это легкая для меня задача, потому что произведение так сконструировано, что само тебе дает весь материал. Но я стараюсь сам себе ставить сложные задачи. Мне интересно делать те вещи, которые не понятно, как ставить. Кажется, что они несценичны, что их невозможно перевести на театральный язык. Ты подходишь к этому абсолютно очищенным, не умея. Это вызывает страх, но с другой стороны — невероятный адреналин.