Между кошкой и собакой

17 апреля 2009
Сергей Самойленко, «Континент Сибирь»

«Глобус» — единственный из новосибирских театров, от­праздновавший юбилей Гого­ля постановкой на малой сце­не спектакля «Старосветская любовь». Наблюдая на протя­жении полутора часов за дву­мя милейшими стариками, живущими как кошка с соба­кой, в конце концов убежда­ешься — это и есть настоящая любовь.

«Старосветская любовь», по­ставленная Алексеем Крикли­вым, стала третьим гоголевским спектаклем в «Глобусе», допол­нив «Игроков» и «Женитьбу». Ко­нечно, о том, насколько поста­новка имеет отношение к рос­сийско-украинскому классику, можно спорить — спектакль этот по пьесе Николая Коляды, вполне самостоятельному произведению «по мотивам». Дра­матург написал почти бессло­весным в повести Афанасию Ивановичу и Пульхерии Иванов­не монологи-диалоги, напичкав речь идиллической пары харак­терными словечками с уменьши­тельными суффиксами, за кото­рые через пятнадцать минут пос­ле начала героев хочется заду­шить подушкой: спатеньки, покушенькать, поплямкотеть. Когда это слышишь в десятый, а тем более в тридцатый раз, милых старичков начинаешь ненави­деть всей душой и решительно перестаешь понимать, в чем же заключается смысл их расти­тельной жизни, состоящей из сна и еды. Есть, надо заметить, шутки вовсе на уровне телеюмо­ра — на реплику Пульхерии Ива­новны про «кислую почву» муж осведомляется: «А вы ее ротом пробовали?» Симпатичности персонажам это не добавляет.

Примерно в этом — в смысле жизни не таких-то уж и милейших старичков — и пытается разо­браться некий молодой гость (по­хоже, что из будущего — персонаж придуман режиссером вме­сто Гоголя в пьесе), проникаю­щий в темноте, аки призрак, через дверцу одного из шкафов в тесную квартирку, уставленную комодами и сундуками, где стены увешаны аляповатыми коврами (типа целующихся лебедей) и пуч­ками сухой целебной травы. Этот молодой человек с фонариком, пока хозяева спят, исследует содержимое сундуков, обнаружи­вая то оную траву, то детские иг­рушки, и постепенно так погру­жается в этот быт, что становится настоящим, во плоти, гостем в раблезианском застолье — с бесчисленными закусками, мно­гими сортами водочных настоек и огромным, в три обхвата, арбу­зом, закатившимся не иначе как из безответственного хвастливо­го монолога Хлестакова.

Главный фокус, который удает­ся Крикливому, — сделать не слишком симпатичных, призем­ленных, увязших в быте персо­нажей достойными не просто понимания и сочувствия, но и люб­ви — хотя пожилые супруги и со­бачатся весь спектакль, ссорят­ся и действительно ведут себя как кошка с собакой, но они и трогательно заботятся друг о друге. В общем, понимаешь по­степенно, что это и есть лю­бовь — хотя ни слова про лю­бовь на сцене не сказано, и ка­жется, что слово это Афанасию Ивановичу и Пульхерии Иванов­не незнакомо (лишь Гоголю, дра­матургу Коляде и режиссеру Крикливому). И если сказать им, что они любят друг друга, как ан­тичные герои (поскольку сам жанр идиллии пришел из древ­ности), они сильно бы удивились. Мало того — и зрители начина­ют испытывать к ним любовь. Хотя поначалу, когда Пульхерия Ивановна, резво для своих лет прыгая по комодам и сундукам, предъявляет залежи своей «зе­леной аптеки» или, проснувшись среди ночи, перечисляет всех вредителей, способных пожрать огород, ей-ей, хочется стукнуть ее какой-нибудь большой тык­вой, лежащей в углу комнаты. Да и при виде Афанасия Иванови­ча, наигрывающего собачий вальс на стареньком фортепиа­но, возникает желание укатить в его инвалидном кресле на колесиках куда-нибудь подальше. Но постепенно получается так, что перестают раздражать и переч­ни вредителей и примет, и «поплямкотеть», и «ноженьки-но­женьки», а уж к концу, к смерти старичков и встрече их за роко­вым порогом, и совсем в носу щипать начинает...

«Старосветскую любовь» игра­ют два состава, играют по-раз­ному, но одинаково убедительно. И потому зритель имеет возмож­ность сравнить сухонькую и заполошную Пульхерию Ивановну Ирины Нахаевой с более дород­ной и голосистой Пульхерией Ивановной Натальи Орловой, а рыхлого и размякшего Афанасия Ивановича в исполнении Вяче­слава Кимаева — с шустрым и бодрым Афанасием Ивановичем Евгения Важенина. В роли гостя из будущего молодой Никита Сарычев и молодой Алексей Архи­пов хороши по-разному, хотя у Никиты есть отдельный номер. Оставшийся живым после засто­лья, достойного аппетита Гаргантюа, гость и приглянувшаяся ему дворовая девушка Явдоха (Ана­стасия Семенова) вдруг под не­весть откуда зазвучавший сов­ременный мотивчик начинают обозначать что-то танцевальное из наших дней... Алексей Архи­пов же с Екатериной Аникиной просто бросают друг другу украд­кой надкусанное яблоко.

В этом подробном и в то же время невесомом спектакле почти ничего не происходит — а оторваться невозможно. Герои, живущие между кроватью и сто­лом, раздражают — а не полю­бить нельзя. Они ссорятся, как собака с кошкой, — а жить друг без друга не могут. И полное оп­равдание этой малозначитель­ной бессобытийной жизни для молодого гостя (и для зрителя тоже) наступает после смерти этих никаких не помещиков, а советских пенсионеров с ше­стью сотками мичуринского уча­стка — когда юный гость повто­ряет вслед за девушкой Явдохой вечные истины: «Короткие су­мерки — к жаре. Длинные — к ненастью. Звезды падают — к дождю...»

Решаем вместе
Сложности с получением «Пушкинской карты» или приобретением билетов? Знаете, как улучшить работу учреждений культуры? Напишите — решим!