Евгений Важенин: Я играю для добрых людей и пытаюсь достучаться до остальных

1 октября 2010
Ирина Ульянина, «Новая Сибирь»

Ему в равной мере доступны все театральные и эстрадные жанры. Он сочиняет задиристые эпиграммы, мастерски пародирует звезд и политиков, а своими учителями.

Впервые он вышел на подмостки в 12-летнем возрасте, когда занимался в театральной студии Дворца пионеров, и более не покидал сцену. Сыграл без малого сто ролей в театрах трех городов, снялся в девяти фильмах, причем дважды — у Юрия Германа. Меняя города и амплуа, не изменял себе, своей увлекающейся, ищущей, созидательной натуре. 24 сентября у Евгения Ивановича день рождения, ему исполнилось 64 года, а он не только не вспоминает о пенсии, а вовсе не снижает темпов активности, взятых в юности. Работает почти без выходных, с азартом вечного двигателя. Играет в «Глобусе», руководит творческим объединением «Артистическое созвездие», которое уже восьмой сезон выпускает и прокатывает антрепризные спектакли в ДК имени Дзержинского, на днях сыграл в премьерном спектакле «Квартет» по пьесе лауреата Пулитцеровской премии Рональда Ховарда в «Красном факеле».

 Приглашение главрежа Александра Марковича Зыкова на роль было и неожиданным, и лестным, — признался Евгений Иванович. — Настоящий сюрприз, подарок судьбы.

 Почему?

 Я думал, что Зыков, подобно многим главным режиссерам, никого, кроме артистов своей труппы, не видит. А, как выяснилось, он посмотрел почти весь репертуар во всех театрах Новосибирска. И меня заметил в одном из самых любимых мной спектакле «Шукшин. Про жизнь». Я, в свою очередь, испытываю к «Красному факелу» самые теплые чувства, поскольку там работают многие мои бывшие партнеры, коллеги.

 Конечно. На меня в свое время произвел впечатление «Квартет» в питерском БДТ в исполнении Кирилла Лаврова, Олега Басилашвили, Алисы Фрейндлих и Зинаиды Шарко. Сам хотел поставить эту пьесу в «Арт-Созвездии» и убедился, насколько она сложна для воплощения. Действие происходит в печальнейшем месте, в последнем приюте, по-русски говоря, в Доме престарелых ветеранов сцены — бывших выдающихся оперных солистов, утративших голоса, бесконечно одиноких и немощных. Мой персонаж Рейджинальд Пейдж некогда блистательно исполнял Герцога в «Риголетто», ту, самую известную партию «Сердце красавицы склонно к измене». На склоне лет его утешают, занимают музыка и чтение, он категорически не смотрит телевизор, чтобы не впасть в маразм, и со своими 80-летними ровесниками готовится вновь исполнить знаменитейший квартет из оперы Верди... Мне нравится, что Александр Маркович репетирует очень подробно, находит комические эффекты, смешные оттенки в вовсе не смешных, казалось бы, ситуациях. Есть режиссеры-манипуляторы, которые жестко диктуют задачи актерам. А Зыков тактичен, он исподволь, в процессе совместных размышлений подводит артистов к своему замыслу, к органике существования в образе. Например, он показал нам документальный фильм «Молоды сердцем», снятый в Англии.

 А предложенная роль, тема, конфликт пьесы вам интересны?

 О, я тоже видела этот фильм Стефана Уокера о хоре для тех, «кому за 70». Очень позитивная картина. А вы верите в то, что творческие занятия возвращают вкус к жизни, скрашивают преклонный возраст?

 Я начал задумываться о старости давным-давно, не достигнув и 40-летия, поскольку уже тогда доводилось играть пожилых персонажей, и уяснил для себя, что в любом возрасте важны занятия, греющие душу и сердце.

 Вам повезло найти такое занятие в детстве, да?

 Да, однозначно повезло. Я руководителя детской театральной студии Людмилу Александровну Мамонтову считаю второй мамой, всегда зову на свои премьеры, часто спрашиваю совета, а то и благословения. Во Дворец пионеров я пришел вместе с другом Марселем, мы с пяти лет жили в одном дворе и до сих пор остаемся ближайшими друзьями, понимаем друг друга с полувзгляда, с полуслова. Занимались вместе с Сергеем Яшиным — худруком московского театра имени Гоголя, и другими ребятами, ставшими достойными актерами и режиссерами. Марсель, как и многие из студии, поступил в театральное училище, но судьба сложилась иначе, и он служил в милиции, но в нем сохранилась потребность в творчестве, в музыке, в книгах, жажда зрелищ. Он не сидит пассивно перед телевизором, как мой Рейджинальд Пейдж, для него привлекательней живые впечатления.

 Вы хорошо сказали «мой Пейдж», чувствуется, сроднились с ролью. Но давайте восстановим биографическую хронологию. Мне известно, что вы не ограничили образование Новосибирским театральным училищем, окончили ГИТИС при том, что карьера складывалась более чем успешно, вы были заняты почти во всех спектаклях областного театра драмы, переименованного в «Старый дом».

 Облдрама — самый светлый, незабываемый период, мой «век золотой». Действительно, в некоторые сезоны меня занимали в 5–7 премьерах, и репертуар был потрясающий — Шекспир, Гольдони, Кальдерон. Максим Горький и Валентин Катаев. Лучшие представители советской драматургии — Арбузов, Володин, Алешин, Гельман, Арро и другие. Но я испытывал потребность учиться, развиваться. В Москве познакомился с Валерием Приемыховым, Александром Демьяненко, Михаилом Светиным, с драматургами и сатириками Михаилом Мишиным, Романом Карцевым, Михаилом Жванецким и другими. Непосредственное общение с талантливыми людьми тоже своего рода учеба. Кстати, мне нравится не только учиться, но и самому учить. Среди моих учеников — Михаил Евдокимов, светлая ему память. Он впервые увидел меня в сельском клубе, когда я выступал на гастролях по Алтайскому краю, а потом, поступив в Новосибирский торговый институт, пришел заниматься в студенческий театральный коллектив, которым я руководил, и в подробностях изложил впечатления о моем давнем концерте. Признался, что тогда у него и появилась мечта стать актером. Миша — очень способный человек, светлая ему память. У нас общая родина — я ведь тоже родился на Алтае, потому мне близок Василий Шукшин, самобытные характеры его персонажей.

 А кто ваш заветный, любимый автор?

 Николай Васильевич Гоголь. Я с ним впервые столкнулся, играя Кочкарева в дипломном спектакле «Женитьба», в этом образе меня и приметил, пригласил на работу главреж драмтеатра в Челябинской области, в маленьком номерном городке — «почтовом ящике № 65», который сейчас наименован Озерском. Там я встретился с Галиной Алехиной, которая не раз становилась моей партнершей и в постановках «Старого дома», а сейчас мы оба заняты в «Квартете».

 Вы вернулись в Новосибирск, потому что на Урале было «глухо» в плане искусства?

 Отнюдь не глухо, наоборот, ролей было — хоть отбавляй, кроме того, меня утвердили в должности заведующего музыкальной частью, предоставили невообразимую по тем временам свободу, авансом оказали доверие. А вернулся я в 1974 году по семейным обстоятельствам — у мамы случился инсульт, две мои младшие сестры Люба и Верочка были еще школьницами, надо было помогать.

 Как славно ваши родители назвали дочерей: Любовь и Вера.

 Мне тоже нравятся имена сестер, притом родители говорили: «Женя, а ты — наша надежда». Я и оправдывал надежды, выхаживая маму, работал в филармоническом театре эстрадных миниатюр, созданном краснофакельцем Валерием Харитоновым, и в облдраме, где главрежем был Семен Семенович Иоаниди. Он многое дал мне, особенно в освоении классики, но раскрыться по-настоящему, в полной мере позволил следующий главреж Изяслав Борисов, создавший особый репертуар, атмосферу непрерывных духовных поисков. Вопреки застою в облдраме торжествовали поэтика и романтика, поднимались острые социальные проблемы, носившиеся в воздухе. Мне каждый спектакль был и остается дорог, ведь я в те годы обрел своего режиссера, а он нашел меня. Бывало, в перерыве между репетициями только устремишься на перекур или в буфет, Изяслав Борисович кричит, зовет: «Женя, вернись, я не договорил!»

 Есть у Борисова такое свойство — его красноречивых и разноречивых рассуждений не переслушаешь. Он страстен в словоизвержении, подобен вулкану.

 Но я нашел «противоядие», ответно кричал: «Изяслав Борисович, вас к телефону!», — и он, понимая, что его разыгрывают, умолкал, делал паузу. 
 Бурный темперамент — не недостаток, напротив, неоспоримое достоинство. Я завидую таким людям, как вы, как Борисов, поскольку у меня маловато энергии. И скажу вам в интонациях нашего общего любимого режиссера: «Женя, мы не договорили» Мы же начали с Гоголя, а отклонились ой как далеко. 
 Я перечитал наследие Николая Васильевича не единожды, еще изучил его переписку с друзьями и с матерью, труды литературоведа Игоря Золотусского, когда готовил моноспектакль по «Запискам сумасшедшего». Представил спектакль на Всероссийском фестивале артистов-чтецов, проходившем в 1984 году в Москве, и стал лауреатом. Но интерес к Гоголю тем не исчерпался, я постоянно к его произведениям обращаюсь, тем более что в «Женитьбе» уже трижды играл Кочкарева, а теперь играю Яичницу в версии Нины Чусовой.

 А меня в отношениях с Гоголем сопровождает осторожность, я не адепт мистики, но «Женитьба», как ни странно, остается и моей любимой пьесой. Оговорюсь, аляповатая и шумная постановка Чусовой совсем не нравится, в ней, по-моему, за трюками пропал сочный, смачный гоголевский язык. А вот «Старосветские помещики» Алексея Крикливого сохранили тональность автора, его ритмы, настроения, теплоту. Но скажите, что с вами происходило, когда вы играли «Женитьбу»? Вам, как потенциальному жениху, был свойствен страх перед брачными узами?

 Слишком интимный вопрос, мне не хотелось бы о том говорить...

 Но я же не альковными подробностями интересуюсь, я просто усматриваю некую аналогию: жениться — все равно что найти своего режиссера, именно жены режиссируют семейное счастье, разве нет? Не потому ли девушкам приятно выходить замуж, а мужчины побаиваются этого поступка? 

 Я побаивался, потому что не испытывал уверенности в выборе, но и не сбежал через окно подобно Подколесину. Так случилось, что в труппе облдрамы я был едва не единственным холостяком, а старшие товарищи развлекались, подыскивая мне невест. Один их них каждый день твердил: «Приглядись к Тамарке! Симпатичная, хозяйственная, ничего, что актриса она никакая, зато хорошо готовит, чистюля». Так нас и сосватал, налив мне для храбрости коньяку. В общем, первый раз я женился «под рюмочку» и долго маялся. Не мог оставить семью, потому что родилась дочка, не хотел травмировать ребенка разводом. А Тамара считала, что ее здесь недооценили, затеяла переезд в Питер, где вообще в театр не попала, занялась риэлтерством. Как раз хозяйственности и страсти к чистоте я в ней и не заметил, но у нее получилось неплохо зарабатывать. А я остался без единого квадратного метра, гол, как сокол, но с алиментами.

 Но сначала вы, как известно, работали в Театре комедии имени Акимова и в Театре сатиры на Васильевском острове, снимались в кино, имели востребованность. Прожили в Северной столице достаточно долго. Мне памятен день, когда вы вернулись в Новосибирск, — мы с вами столкнулись в служебном гардеробе, за кулисами «Глобуса». Дело было зимой 1997 года.

 Вероятно, у меня был вид побитой собаки.

 Нет, вряд ли. Впрочем, я не придавала значения внешним атрибутам, вы для меня — кумир юности, я испытала большую радость и удивление: «Неужели это вы?!» Это сейчас я понимаю, что уезжать было тяжело, а еще тяжелее возвращаться, чтобы уже в отнюдь не юном возрасте все начать с нуля, с детских сказок. Вы держались молодцом, рассказали мне байки про таксиста, который вез вас из Толмачево. А вскоре я написала очерк о невероятной истории вашей любви, о женщине, которая ждала вас долгих 14 лет. Вот уж действительно, сюжет, достойный кино! Такой хэппи-энд из жизни не каждому драматургу под силу придумать. Пожалуйста, похвалите свою Ольгу Николаевну.

 К вопросу о женитьбе: второй раз я не только не боялся сочетаться браком, а сознательно венчался, нисколько не сомневаясь, что Ольга — моя настоящая вторая половина. Я позвонил ей из аэропорта, и моя гордая суженая отрезала: «Я замужем, прошу больше не беспокоить», — и бросила трубку. Но я все равно сразу поехал к ней, никакого мужа не обнаружил, и больше мы не расставались. У Оли тоже был сложный период — тяжело болела ее мама, но вдвоем, знаете, любые невзгоды можно перенести. Когда мы вместе, нам никогда не бывает скучно, мы, как бы ни уставали, почти всегда беседуем за полночь и наговориться не можем.

 Это и есть «счастье, когда тебя понимают». Меня покорил тот факт, что Оля сначала влюбилась в вас на сцене, увидев спектакль «Вечер» по Алексею Дудареву, где вы играли чудного старика Мультика.

 Да, она поступила работать в облдраму уполномоченной по распространению билетов и все вечера проводила в зале. «Вечер» хотели снимать, считая некассовым, а она его отстояла, обеспечивала аншлаги еще несколько лет, заряжая зрителей своим восхищением. Она ко всему так относится — с искренностью и энтузиазмом, с добротой. Благодаря супруге и моя связь с дочерью не только не нарушилась, а упрочилась, она приезжает к нам, самый желанный гость в доме. В прошлом году мы поздравляли дочку с защитой кандидатской диссертации, а недавно я летал в Питер на крестины внука Ванечки, расчувствовался...

 Ну, стать дедом — это еще сильнее, чем стать отцом. Евгений Иванович, а вообще, когда вы на сцене, вы ощущаете подпитку от ответной реакции зрителей, от влюбленных глаз?

 Конечно. Вы верно заметили, что начинать в «Глобусе» мне довелось с вводов, эпизодов, детских утренников. Но затем возник момент колоссального везения, встреча с Вениамином Фильштинским, у которого я сыграл заглавную роль в чеховском «Дяде Ване». Он репетирует своеобразно, начал не с распределения ролей, а с этюдов, работал со всей труппой. Я не был уверен, что режиссер займет меня, но однажды он попросил меня изложить свое понимание образа Ивана Войницкого, я сказал: он — неказистый Христос, русский Гамлет, интеллигентнейший человек, который мог бы стать Шопенгауэром, но...

 В вашей трактовке была такая подкупающая точность и непосредственность реакций, что — редкий случай — критики сошлись в единодушном восхищении. А следом возник опыт работы с Дмитрием Черняковым в «Двойном непостоянстве» Мариво, которое и до «Золотой маски» довел, и до многих международных гастролей. Любите ли вы гастроли?

 Я люблю свой город, свои театры, свой дом и свою дачу. Вроде нет проблем с тем, чтобы улететь в отпуск на море, а мне нравится отдыхать с супругой и нашим Шварцем \(черным лабрадором\) на берегу Ини. Наверное, это оттого, что много гастролировал — в Японии, в Германии, Франции, Польше, всех стран и городов и не перечислишь. А удовольствие испытываю в кругу самых близких. Кстати, в Ольге меня изначально подкупила, покорила ее любовь к животным, она держала овчарку Лору и кошку Чичу, дожившую до глубокой старости, до 18 лет и объехавшую с гастролями облдрамы все деревни области. Когда умерла овчарка, мы подобрали брошенную больную собаку — наш Шварц метался по трассе, кидался под колеса машин. Был крайне истощен. В ветклинике нам сказали: не жилец. У молодого пса модной породы обнаружился весь букет заболеваний: от дискенезии до тяжелого хронического дисбактериоза. Мы выхаживали его, как ребенка, кормили по часам, делали инъекции. Выходили! Это настолько преданное существо, что, пока я на репетициях или на спектаклях, он лежит на моей постели и подвывает, тоскуя. А на даче у нас — полное приволье, мы постоянно вместе. Много плаваем. Шварц любит гостей, как и мы с Олей. Собака — настоящий член семьи, наш сыночка, разумнейшее существо.

 Есть доблесть в том, чтобы спасти собаку. У театра тоже, помимо просветительства и «новых форм», есть миссия спасать души от одиночества, горечи разочарований, от черствости. Однажды, прилетая на юбилей «Старого дома» из Питера, вы очень выразительно исполнили песню «Добрый зритель в девятом ряду», ту самую, которую непревзойденно исполнял Аркадий Райкин. А как вы сейчас думаете, каких зрителей больше — добрых, отзывчивых или равнодушных?

 Я играю для добрых зрителей и стараюсь достучаться до остальных. Не мне судить, какие люди, с какими настроениями пришли сегодня в зал. Я им всем благодарен за то, что они выбрали театр, благодарен за тягу к драматическому искусству, за доверие. И стараюсь его оправдать. Когда готовлюсь к выходу на сцену, срабатывает «основной инстинкт», я уже себе не принадлежу, я выражаю замысел драматурга и режиссера, но невольно вкладываю в образ свое отношение, свою психофизику и... обретаю в том свое второе дыхание, а порой и третье. Долго после спектакля не могу успокоиться, уснуть.

 Вы создали «Арт-Созвездие», одно из самых успешных, прочных антрепризных объединений, потому что вам чего-то не хватает в репертуарном театре?

 Пожалуй, любому человеку всегда чего-то не хватает, это не зависит от реалий. Можно быть безумно богатым и тосковать о самых простых вещах — вместо ужина в ресторане желать застолья с простой картошкой и селедкой, стремиться пойти в лес по грибы, вместо совещания уехать на рыбалку, варить уху, петь под гитару, беседовать, спорить. Экономические пертурбации, безусловно, деформируют людей. Все, кто стремится к преуспеванию, живут в цейтноте, в бешеном ритме, в стрессах, но никто не перестает оставаться людьми, не перестает задумываться, грустить, мечтать, испытывать чувства. Мой театр «Артистическое созвездие», где играют лидеры нескольких коллективов, является отдушиной для многих зрителей, которые напитываются позитивными эмоциями на наших спектаклях.

 Вы придумали славную традицию концертов в фойе перед показами с исполнением классики джаза и вариаций на темы эстрадных шлягеров. Молодые музыканты задают такой драйв, что... И еще прекрасна традиция устраивать розыгрыши призов в лотереи после спектаклей. Публика уходит весьма воодушевленной. Артисты раздают автографы на программках и афишах. Я считаю, у вас, помимо «основного инстинкта» блистательно играть, есть талант менеджера.

 Не уверен, что это талант, у меня есть стремление помогать встретиться актерам и зрителям, драматургам и начинающим режиссерам, есть желание совершать опыты, не прекращать поиски. А этом смысле я счастлив, мне кое-что удалось. 
ИЗВЕСТНА поговорка насчет того, кому все к лицу. Ведущему актеру ГАМТ «Глобус», заслуженному артисту России Евгению Ивановичу Важенину действительно к лицу любой костюм: фрак и смокинг, флотская тельняшка, косоворотка, комиссарская кожанка, фижмы и камзолы средневековых вельмож. Но никто бы не посмел обозвать его определением из той пословицы, потому что в своей профессии он большой молодец. Смена костюмов — способ внешнего преображения, а Важенин всегда стремится отыскать зерно образа и перевоплощается внутренне.