Ходил по воде и провалился

5 ноября 2015
Юлия Исакова, блог «Петербургского театрального журнала»

«Пьяные». И. Вырыпаев.

Новосибирский академический молодежный театр «Глобус».

Режиссер Алексей Крикливый, художник Евгений Лемешонок.

Кажется, на этот неуспокоенный город, бившийся за одну оперу, а потерявший — дай Бог, если этот процесс все же обратим — не только ее, но целый театр, все-таки пролилась частичка театральной благодати. В Новосибирске давно не появлялось спектакля, на премьере которого одни зрители группками покидали бы зал, не дожидаясь антракта, а другие взрывались аплодисментами после каждой реплики в отдельных сценах, неистово при этом хохоча. Алексей Крикливый поставил на большой сцене «Глобуса» «Пьяных» Ивана Вырыпаева.

Текст, изначально написанный для театральной работы Виктора Рыжакова в Дюссельдорфе, им же поставленный в МХТ им. А. П. Чехова, а Андреем Могучим — в БДТ, Вырыпаев называл лучшей своей пьесой. Она довольно объемная — читка занимает почти два часа, спектакль Крикливого идет три, — а рассуждения героев о любви, Боге и смерти настолько информационно концентрированы, что реплики через одну можно разбирать на цитаты, вставлять в рамочки и ставить на поток. Это нисколько не умаляет достоинств пьесы — наоборот. Несмотря на то, что «Пьяные» — текст в определенном смысле космический, он очень декларативный: основываясь на том, что языком пьяных говорит Господь, Вырыпаев вкладывает в уста своих полувменяемых от алкоголя героев вещи, которые все мы прекрасно знаем, которые многие из нас считают правильными, но в соответствии с ними не живут. Потому что легко сказать «не ссать», а что делать-то, чтобы не ссать? Потому что легко принять на веру, что все мы — тело Господа, но как правильно распорядиться хотя бы своим телом? Наконец, смерти, безусловно, нет — но как справиться со сплошными похоронами вокруг?

Возможно, главное при постановке «Пьяных» — не мешать тексту звучать. Но не менее важно — не слишком помогать ему. Похоже, что главрежу «Глобуса» и его артистам это почти удается. Они живут в бесшабашной и довольно естественной манере, куда вписываются и ерничанье, и ломаная искренность, но при этом все не превращается в дурной балаган, КВН или, Боже упаси, проповедь. Кстати, казалось бы, невозможно представить, чтобы в условиях стремительно и порой совершенно по-идиотски воцерковляющейся страны героиня спектакля несколько раз кричала со сцены: «Господи, прости!» — и это вызывало не злую иронию, не сконфуженный смех, а какой-то щемящий трепет: и захочешь, не оскорбишься. С другим средством всеобщего оскорбления — ненормативной лексикой, которой в вырыпаевском оригинале было колоссальное количество, — здесь разбираются бесхитростно, разнообразно и смешно: запикивают, засвистывают, коверкают — иногда в результате появляются совершенно очаровательные неологизмы вроде «наеобманывать».

Герои спектакля, прежде чем появиться на сцене, возникают на экране. Они держат буквы, складывающиеся в название спектакля, камера закономерно дрожит, как будто слегка перебрала. На сцене — подъем-подиум, на котором будет происходить действие; в глубине сцены — фрагменты балетных станков, которые станут костылями в пьяных танцах героев.

Появляется Марта (Анна Михайленко), она очень пьяна. Послушно бросаясь телом в разные стороны, она буквально и утрированно иллюстрирует звучащие ремарки, попутно пытаясь карикатурно разрезать вены карманным ножичком, балансируя на гибких, принимающих умопомрачительные формы, будто пластилиновых ногах. Появляется Марк (Илья Чуриков), он тоже очень пьян. Он — директор кинофестиваля, на нем — дорогой костюм, в нем — рак легких, который убьет его через четыре месяца. Чуриков своей бритой головой, улыбкой, которую иначе, чем лыбой, не назовешь, худобой и нескладностью, с одной стороны, и оголтелой легкостью разворота, с другой — по органике напоминает Алексея Филимонова, Санька из вырыпаевского «Кислорода». Только у Марка, в отличие от Санька и его жажды до танцев и кислорода, на губах установка «смерти нет» — и он дразнит Марту, повторяя эти слова снова и снова, выводя ее из себя. Реприз здесь, как всегда у Вырыпаева, вообще довольно много. Не всегда артистам удается достичь ко©мического эффекта от повторения к повторению, но и механистично они тоже, тем не менее, не звучат — даже когда впрямую имитируют звук заезженной пластинки.

Пьяный разговор Марка и Марты — один из многих пьяных ночных разговоров, составляющих ткань спектакля. Здесь, например, две набравшиеся семейные пары, как будто переженившиеся крест-накрест по ошибке. Умопомрачительному клоуну Карлу (Лаврентий Сорокин) — и по конституции, и по характеру — гораздо больше подошла бы стильная манерная Лора (Ирина Камынина), его, впрочем, любовница и жена Густава. А Густаву, похожему на добродушного медведя (Вячеслав Кимаев), — преданная супруга Карла Линда (Наталья Орлова), которая, узнав об измене придурковатого, но любимого мужа, взахлеб рыдает на авансцене, размазывая тушь и шмыгая носом. Очень натурально и совсем не в духе дурного психологического театра — ей действительно больно. Но совсем не в соответствии с именем, а очень по-русски она прорыдается, поправит жуткую леопардовую накидку — и, конечно, простит Карла.

В первом акте попутчицей собеседников оказывается алая луна, сбежавшая с афиши проекция на заднике. В саундтреке спектакля есть и парочка «лунных» песен — нежная «Moon river» в исполнении сначала Одри Хепберн, потом Луи Армстронга, и «Honeymoon» Ланы Дель Рей. Еще один структурно-концептуальный элемент афиши — жест соприкосновения пальцев, явно убежавший, в свою очередь, с фрески Микеланджело «Сотворение Адама». В спектакле этот жест означает достижение героями хоть какого-нибудь согласия и примирения.

Время от времени кто-то из них — упрямый рекламщик Матиас (Александр Липовской), весь в черном, как дьяволенок, до последнего отказывающийся верить в шепот Господа в своем сердце, или манерная изменщица Лора — говорит о наступающем утре с легким ужасом перед похмельем ли, с надеждой на отдых ли — словом, как о том, что должно все изменить.

В финале утро закономерным образом наступит. Сбросив до пояса одежду, в это утро, то самое, которое все вспоминали и прихода которого опасались, уходит пока еще живой пока еще директор кинофестиваля Марк, утвердительно ответив проститутке Розе на ее вопрос: «Ты Иисус Христос?». Утро, в котором никто не проснется, потому что все прекратили спать еще этой ночью, и никто не протрезвеет, в то время как дело совершенно не в алкоголе.