Обсуждение премьеры «Танго морген, танго пли» в рамках проекта «Третий показ»

5 октября

Юлия Колганова, новостная лента сайта театра «Глобус»

Друзья! 1 октября 2020 года в театре «Глобус» состоялось обсуждение премьеры «Танго морген, танго пли», посвященной 75-летию Великой Победы. Драматурги — Екатерина Бондаренко, Андрей Иванов. Режиссер Анастасия Патлай (Москва). Этой встречей продолжился проект «Третий показ». Каждый зритель, пришедший на третий показ премьерного спектакля, может принять участие в обсуждении увиденного наряду с экспертами в различных сферах: науки, культуры и искусства, образования и др.

«Танго...» поставлен в жанре документального театра. Выпуску предшествовала большая подготовительная работа, связанная со сбором материала для пьесы. Команду спектакля интересовала прежде всего семейная память. В драматургической канве сплелись интервью-воспоминания новосибирцев о своих семьях, беседы с историками, социологами, психологами, документы из архивов новосибирских музеев. Театр и команда постановщиков благодарят за активное сотрудничество всех, кто оказал информационную помощь в исследовательской работе, предшествовавшей созданию спектакля. В качестве экспертов на проект «Третий показ» были приглашены три консультанта. Предлагаем вашему вниманию фрагменты обсуждения.

Андрей Поздняков, маркетолог, социолог, экскурсовод: «История, которая во многом здесь развернулась, в хорошем смысле, — бабья. Я помню, какое впечатление на Анастасию Патлай и Андрея Иванова произвел наш Монумент Славы. Он же очень радикальный. В свое время были рекомендации не делать его в силу низкого идейно-художественного уровня реализации. Идею с центральной фигурой Женщины, а не Солдата тогда, в 1967 году его сдали, никто не понял. Здесь мы увидели эту идею очень развернуто.

Вектор эвакуированных в спектакле интересно раскрыт. Буду говорить языком социологии, это все называется феноменология, когда нет одной большой истории, есть множество личных историй, в них все это отражается. Есть красивый памятник на Восходе — Стела трудовому подвигу ленинградцев, эвакуированных в Новосибирск в 1941–1943 гг. А история-то раскрывается вот так, что и ленинградцы вели себя заносчиво, и сибиряки такие неприветливые. Мне немножко не хватило историй народов-предателей, потому что тема полицаев, тема пленных была раскрыта. Немцев сюда отправляли в так называемую трудармию, а по факту это та же сама колония. До 1973 года они должны были отмечаться в отделении милиции о любом перемещении и т. д. Немецких историй здесь тьма-тьмущая. Весь запад Новосибирской области — были сплошные немецкие колхозы, совхозы.

Мы видим, что война — это некая Вселенная, в ней есть масштабная Курская битва, а есть тыловой Новосибирск с его трудовыми буднями и т. д. И когда рассказывают такие маленькие семейные истории, про войну все гораздо острее чувствуешь, чем когда ты просто сталкиваешься с сухой статистикой».

Евгений Антропов, историк, ученый секретарь Музея Новосибирска: «Спектакль показал, что об эмоциях очень хорошо говорят женщины. Мы в музее часто делаем интервью по разным поводам с разными людьми. Несмотря на то, что мы увидели очень серьезное эмоциональное напряжение, для меня это было профессиональное удовольствие. Потому что творчески показан механизм сохранения памяти в течение второй половины ХХ века через невероятную театральную структуру спектакля. Этот своеобразный монтаж мне каждую минуту очень много говорил, каким чудесным, совершенно невероятным образом сохраняется, передается, искажается, дополняется, формируется, конструируется человеческая память. Я знаю по своим респондентам, ключевую роль в этом играют женщины. Потому что одно дело, когда ты помнишь, где находился хлебный магазин, а другое дело, когда ты помнишь, какую роль он сыграл в истории твоей семьи».

Екатерина Гилёва, поэт, драматург, кандидат филологический наук, доцент кафедры филологии Новосибирского государственного технического университета: «Документальный театр делать так же сложно, как и любое документальное произведение. Он очень часто говорит о боли, потому что касается исторических больных вопросов. И сделать так, чтобы театр говорил не только о боли, но еще и о любви, на это, мне кажется, способны далеко не все режиссеры. Разъять человеческую боль — доступно многим, а сделать так, чтобы зритель ушел с ощущением, будто создатель спектакля воскресил для него предков, что никто из памяти не пропал, — сложно.

Сложно говорить о смерти так, чтобы получалось совершенно уверенно бессмертие, в которое веришь. Этим рваным ритмом. Мне кажется, поэзия, литература, искусство рождаются в дырочках между одной историей и другой. Там, где одна история надломилась, а вторая еще не началась. Вот в этой непонятной пустоте, где мы еще не успели понять и почувствовать. И когда я вижу много историй, которые обрываются, кажется, что на этом сломе самое главное — в этих дырочках. Не в том, что говорит актер, а в том, что между. И этого „между“ так много, и кажется, что говорит целый город.

Когда замечательные актрисы вышли на поклон, мне так хотелось броситься и обнять каждую из них. Одна из актрис рассказывала историю моей бабушки. Этот спектакль объединяет. Великое дело: говорить об истории так, чтобы она объединяла. Я слышала, сколько людей сегодня в зале шмыгали носами. И я плакала вместе с ними».

Элина Зяблова, актриса: «Это спектакль, где мы объединились. Здесь произошло чудо совершенное. В этом спектакле я из самого молодого поколения. У меня так сложилось в семье, что у нас никогда не говорилось ни про дедушек, ни про бабушек. И все что я знала про войну — это школа, учебники. Но когда мы начали работать над пьесой, мы стали рассказывать свои истории. Я не ожидала такого личного подключения к моим родственникам и вообще к этой теме. А потом вдруг начало все смыкаться, мы почувствовали этот отголосок времени. Почему бабушки нас все время кормят до отвала. Почему у нас в семье не принято обниматься, целоваться, говорить о любви, почему есть запрет на простые вещи. Работа на меня произвела грандиозное впечатление. Я ничего не понимаю про то, как себя люди чувствовали на войне, в тылу, но приблизиться на какой-то миллиметр к пониманию — дорогого стоит».

Зритель 1: «Очень противоречивые впечатления. В конце спектакля у меня было реальное ощущение, что прошло четыре года. Еще возникло сожаление, что история моего деда не попала в него. У меня дед всегда говорил: „Мне повезло“. Ехал на грузовике под горку, тормоза отказали, он пригнулся, а кузовом снесло кабину. И в этом спектакле нотки, особенно в начале, что люди просто жили, ходили на работу, спали у станков и т. д. Это была такая вещь, которую они не осознавали, как трагедию, просто жили. Наверное, это сложнее всего понять, не пафос, а именно эту каждодневность».

Зритель 2: «Мы на войну смотрим в узком направлении: пот, кровь, сражения, ранения, убийства. А в спектакле веером раскрылись чувства, не только боль потери, а стыд, страх, особенно бесчувствие. Я с этим соприкасалась. У меня отец был призван на фронт после десятого класса железнодорожной школы, с первого дня войны воевал, прошел самое пекло, Смоленск шесть раз сдавали. Он попал в плен контуженный в бою. Четыре года плена, потом штрафбат. Смыл, слава богу, кровью позор плена. В 1953-м году еще раз прошел десятый класс, пошел поступать в НЭТИ, все прошел, все решил, а в списках нет. Оказалось, существует негласное распоряжение: после плена на учебу не брать. И когда в 1985-м году ему дали Орден Отечественной войны, он так берег эту награду, было важно, что все-таки их признали.

Я считаю, что искусство должно что-то в тебе менять, переворачивать. Меня здесь задела память. Война никуда не ушла. Эта генетическая память не только во мне, но и в моих детях. И проявляется она совершенно определенным образом. Отец убегал из плена, его настигали с собаками. Я всю жизнь боюсь овчарок. Я не могу слышать этот лай. Хотя меня никогда собака не кусала. Хотя отец про плен никогда не рассказывал. И таких примеров масса. Этот спектакль показывает, что войны не должно быть никогда. Что она, кроме видимых вещей, как подводная часть айсберга, на всех нас, на наших детях и внуках, отражается».