Русский апокалипсис

6 ноября 2009
Степан Звездин, «Известия»

Шукшин, очищенный от чудной романтики, «простоты» и веры в человеческое сердце, появился в новосибирском Молодежном театре «Глобус»: наивность обернулась действительностью, а чудики превратились в истинных сумасшедших. Режиссер Владимир Гурфинкель, пожалуй, впервые на театральной сцене распрощался со «светлыми» героями Шукшина и показал зрителям русское деревенское патологическое «счастье».

На сцене — черная деревянная Россия, жутковатый мир, лишенный иллюзий и надежды (художник — Ирэна Ярутис). Дере­вянные балки, подвешенные в воздухе, да чурки-пеньки, расставленные по углам, — вот и все смысловые точки на фоне бесконечного черного пространства и широкой водной глади на заднике. Здесь бабы посто­янно таскают какие-то тяжести — то корыта с водой, то ржавые стиральные машинки, а то и самих себя, напившихся до посинения. Здесь на сто мужиков один интеллигент, да и тот «с приветом». Здесь сморкаются на пол и носят обшарпанные телогрейки и рваные матроски, заправленные лишь наполовину. Крупные русские женщины и худенькие плешивые мужички — и ни одного счастли­вого красивого лица.

«Шукшин. Про жизнь» — так называется спектакль, поставленный питерским режиссером Владимиром Гурфинкелем на основе рассказов классика. В черно-белой програм­мке с размытым негативом на обложке, название спектакля перевернуто, написано «наоборот». И это «наоборот» — принципи­ально для Гурфинкеля: режиссер призывает зрителей посмотреть на героев Шукшина лишенным умиления взглядом: столь ли они «светлы» и «наивны»? Есть ли нам чем гор­диться и чему радоваться?

Все рассказы, за которые берется Гурфинкель, выпрямлены до одной далеко не опти­мистичной идеи, которую громким лозун­гом «Сучка-судьба!» в середине первого акта озвучил Тимоха Худяков — герой Ильи Панькова. А затем было возвращение из тюрьмы Степки, сыгранного актером Владимиром Дербенцевым, превратившееся в настоя­щий русский деревенский шабаш: все пус­каются в адскую пляску, а на «первое, второе и третье» — только водка и пустые лязгаю­щие тарелки. «Какие-то они все ненормаль­ные!» — подытожит Участковый — героиня Натальи Орловой. «Какой-то выпрямлен­ный и упрощенный Шукшин», — подытожат некоторые зрители.

Конечно, спектакль Гурфинкеля—попытка остросовременного концептуального театра, примеров которого в Новосибирске не было давно. Те зрители, что с оскорбленными чувствами покидают театр после пер­вого акта, так и не узнают главной пружины режиссёрской мысли, которая раскроется позже — в знаменитом рассказе Шукшина «Забуксовал». Роман Звягинцев (артист Юрий Буслаев) вдруг неожиданно спотк­нется на интересной подробности финала «Мертвых душ»: как же так получается, что в «птице-тройке», «которой уготовано вели­кое будущее, и которой все уступают дорогу, сидит такой прохиндей, как Чичиков?» «Русь-тройка, а в тройке-то кто? Чичиков! Жулик!» — возмущается Звягинцев и упре­кает Гоголя в «недосмотре». «Это что, Русь Чичикова мчит? Перед Чичиковым шапки снимают? Какая же тут гордость?» — обра­щается герой к учителю словесности (артист Александр Варавин).

В этой сцене не просто разговор Звягин­цева с учителем — здесь разговор режиссера Гурфинкеля со своим зрителем. «Как-то вы не с того конца зашли», — волнуется учитель (читай — зритель, недовольный «мрачным Шукшиным»). Мол, Гоголь-Шукшин про это и не думал. «А тут с какого конца не зайди — едет-то Чичиков, жулик!» — напирает Звягин­цев. Иными словами, как бы ни поэтизиро­вал российскую глубинку Василий Макаро­вич, действительность-то все равно другая. Так стоит ли обманываться? Эта сцена стано­вится лейтмотивом второго акта, который, в свою очередь, определяет концепцию всего спектакля. Хоть «упрощай» Шукшина, хоть не упрощай — в тройке-то Чичиков! Жулик!

И в финале — черный экран, медленно закрывающий водный горизонт. С надеж­дой здесь покончено навсегда. Живые неловеческие чувства стерты геометрией, а градус опьянения и варварской дикости уже настолько велик, что спасти мир может разве что катастрофа. Одна из лучших актерских сцен — диалог молодого Петьки с пенсионером Наумом Евстигнеевичем (артисты Алексей Архипов и Евгений Важенин) о пользе науки: «Освоение космоса — это надо!» — «Нахрен?».

Осталось покончить только с религией. Тут и карикатурный священник Вячеслава Кимаева в светском пиджаке поверх рясы, никогда не расстающийся с канистрой чистого спирта. В последней сцене на пару с Макси­мом Яриковым (артист Артур Симонян) поп закатывается в апокалипсической молитве: «В самолет верую!», «В сельское хозяйство!», «И да увидим дно!». Вот это русское дно и пытается разглядеть режиссер Гурфинкель.

О Шукшине и его рассказах, особенно после спектакля Алвиса Херманиса, который примет участие в грядущем Рождественском фестивале, принято говорить с легкой тос­кой в голосе: мол, эта та Россия, которую мы потеряли. Жаропонижающий спектакль Гурфинкеля ностальгию снимает быстро: если это та Россия, которую мы потеряли, — то и слава богу. Но нет же. Здесь она. Рядом. Режиссер призывает к диалогу, заставляет пересмотреть стереотипы и перечитать Шукшина, о котором, если не юбилей, то, глядишь, никто и не вспомнил бы.

Хорошо выстроенный с точки зрения концепции спектакль, тем не менее, не становится столь же уверенным театральным событием. Пошло и не всегда честно ссылаться на нехватку репетиционного вре­мени, но здесь практика говорит за себя: за два месяца репетиций собрать почти четы­рехчасовой спектакль, выстроить композицию из разрозненной шукшинской прозы, поймать ритм и утвердить актерские работы, привести в гармонию все найденные теат­ральные средства — вряд ли возможно. Идея утопична априори. Но такова реальность современного театрального конвейера.

Остается надеяться, что спектакль сделает главное — молодежь, посмотрев его (а по­становка изрядно разрекламирована), пой­дет в библиотеки и почитает первоисточник. Василий Макарович того стоит...