Обнажённый нерв

20 февраля 2016
Марина Шабанова, «Ведомости»

 Один из самых востребованных актёров театра «Глобус», обладатель премии «Золотая маска», заслуженный артист России Лаврентий Сорокин о театральных экспериментах, репетициях «Ревизора» и втором дне рождения.

Задушить Дездемону

 Лаврентий, в «Крейцеровой сонате» все два часа на сцене в роли Позднышева — тяжёлое, почти бредовое состояние. Как вы выдерживаете?

 Раньше было трудно, а сейчас уже кожа наросла... Это действительно самый сложный спектакль в моём репертуаре. Не просто всё это внутренне и внешне.

 В какой-то момент я как зритель забыла, что я в театре, как у Станиславского: «Верю»... А вы забываете, что находитесь на сцене?

 Довольно часто, в той же «Крейцеровой сонате», ещё в «Лесе» Островского. Когда получаешь удовольствие от самого акта, отключаешься. Но это, говорят, плохо. Можно сойти с ума или задушить Дездемону.

Неопределённый Карл

 Когда вы почувствовали себя артистом, в каком возрасте?

 Никогда не стремился к этому. В детстве кем только ни хотел стать — археологом, военным, писателем. Помню, в третьем классе писали с товарищем романы о муравьях. В пионерлагере ставили «Молодую гвардию», а мне дали роль фашиста с автоматом, я переживал по этому поводу... Что это моё, почувствовал поздно, в зрелые годы, уже став актёром.

 И всё-таки вышли на этот путь. Кто «виноват»?

 Природа, мои предки, весёлые бабушки и дедушки, родители — люди творческие: отец у меня был поэт, мама — корректор. Их нет уже... Наверное, нужен был выход куда-то. Рисовать я не умел, танцевать и петь тоже. Видимо, профессия актёра помогла раскрыться.

 Когда в спектакле «Пьяные» вы настойчиво повторяете: «Мама жива... Мама жива», это немного и о вашей маме?

 Нет, конечно. Я в этот момент о своей мамочке стараюсь не думать. Это такое включение на грани фола, и на фотографии в рамочке такая, знаете, неопределённая мама, и сам я неопределённый Карл.

 Расскажите, где вы росли, в каком окружении?

 Я новосибирец, родился в 3-м роддоме, а жили мы в военном городке. Отец был журналистом в «Советском воине», мама работала корректором в газете «Патриот Родины». Так в редакции я и вырос. Потом уже переехали на Богаткова, и я бегал в кружки Дома пионеров, ходил за хомячками ухаживать. А ещё много читал, книги — моя большая страсть и по сей день. Я в этом смысле запойный читатель.

Трое в лодке

 К текстам, когда читаете, наверное, присматриваетесь с точки зрения, как это можно поставить?

 Теперь уже да, особенно в последний год. Два раза ставил прозу. У меня много всего в голове, другой вопрос, насмотрел, пришёл: дайте ставить. Есть ещё проблема репертуара. Сейчас вот будет возможность поставить со студентами, я преподаю в театральном институте, с Сергеем Николаевичем Афанасьевым выпускали курс.

 Как пришла идея поставить «Трое в лодке, не считая собаки»?

 Случайно. Летели в самолёте, я читал Джерома вслух, хохотали вдвоём с Алексеем Михайловичем [Крикливым]. Юмор замечательный, что называется, у всех на устах, а постановок не было нигде и никогда. Я в этой постановке вытащил своё, и автора, наверное, обидел. В моей версии это русская обломовщина на английский лад, со стёбом и в исполнении русских артистов. Получилась весёлая история, немного грустная в конце. Придумал роль Автора, который играет несколько ролей, Собаку наделил интеллектом и словами, а женщин в спектакле нет, разве что две фанерные королевы-матери. Это спектакль про мужчин, ленивых, говорящих, что «с понедельника начнём», и никуда не уезжающих. И здесь всё — и смех, и слёзы, и радость, и печаль.

 Вы репетируете сейчас «Ревизора», которого ставит московский режиссёр Роман Самгин, Ваш Городничий будет классическим или оригинальным?

 Скажем так, не совсем классическим. И действие у нас происходит в странном городе N, где всё остановилось, впрочем, это пока секрет.

 Вы и сам сейчас студент, заканчиваете учёбу на режиссёрском факультете, зачем вам это нужно?

 Многое открываю для себя заново. Все те интересные предметы, которые в студенчестве промахивал: зарубежный театр, история литературы. Философию и культурологию, к примеру, у нас ведёт замечательный Василий Кузин, наш экс-министр культуры. Скоро диплом, «Трое в лодке» и есть мой дипломный спектакль.

Собака бывает кусачей

 В «Глобус» вы пришли из «Красного факела», не осталось сожаления?

 Первый раз я в «Факеле» играл ещё студентом. Тогда такой академический театр для нас был недоступен, и после окончания училища мы почти всем курсом уехали в Оренбург, а потом вернулись сюда, работы не было, и я уехал в Норильск. Оттуда годы спустя меня пригласили в «Красный факел»... Так сложилось, что через время я ушёл в «Глобус», спасибо Алексею Михайловичу Крикливому! А в «Факеле» остались друзья, мой первый в Новосибирске режиссёр — Тимофей Кулябин. Вспоминаю обо всём прошедшем с радость и печалью, но думаю, всё, что ни делается, к лучшему.

 У вас амплуа комедийного актёра, хотя немало ролей трагедийных. А сами себя в каком амплуа ощущаете комфортнее? Или всё условно?

 Когда-то давно Владимир Гурфинкель написал в моей характеристике: редкий в театре актёр-невротик. Вот это, наверное, и есть моё амплуа, а там комедийное ли, трагедийное... Неврастеник, в общем.

 Вы и в жизни такой?

 И в жизни. Стараюсь обходить острые углы, но, тем не менее, срываюсь часто.

 То есть если где-то разыгрывается яркая сцена, то это не без вашей подачи?

 Не всегда, но я поддержу, могу и сам зажечь.

 Говорят, вы в театре первый хохмач? И шоу ХАМов в «Бродячей собаке» не без этого проходят.

 Десять лет назад мы начинали в «Собаке», пора бы мне отойти от роли ведущего, я уже староват. Но ребята пока не отпускают, не знаю, может, делают вид. Но там мы можем делать то, что в театре особо не приветствуется. Балуемся на потребу зрителя, ну и деньги зарабатываем.

 Сыну своему, если вдруг он захочет выбрать театр профессией, посоветуете?

 Нет, конечно, но мы с Машей (Мария Соболева — супруга, актриса театра «Глобус». — Прим. авт.) решили, что настаивать не будем, пусть определяется сам, хотя я считаю, что эта профессия отказа. Она требует жертв и, наверное, самую главную из них, нашу ценность — семью. Могу это говорить уверенно, потому что прошёл через это. Хотя в Гоше чувствуется, что актёр растёт. Сын слышит наши разговоры, слушает Машины песни из мюзиклов, вечерами в театре делает уроки, есть в этом обречённость какая-то. Но мы бы хотели, чтобы у него что-то поинтереснее в жизни состоялось. Благо, что выбор велик.

«Да, дома то же самое!»

 Сейчас в театре много экспериментального, а чего, на ваш взгляд, не должно быть на сцене? Или в театре всё возможно, если оправданно?

 В театре нужно радовать, восхищать, удивлять... Вот у нас есть хороший спектакль «Август: графство Осейдж», получивший «Золотую маску» за малую форму. Там всё очень страшно — история семьи, муравейник. Так вот, начинается спектакль, идёт какое-то время, вдруг две пожилые женщины поднимаются и протискиваются к выходу. У них спрашивают: что такое: «Да, дома-то же самое!» Кому-то вот это «дома то же самое» нужно, а кому-то — нет.

День рождения № 2

 Есть ещё один сложный вопрос...

 Да не сложный он, если вы про болезнь хотите спросить. У меня тоже всё время такое отчаяние, что я не могу всем людям, которые мне помогли, сказать: «Спасибо!». Они в и Новосибирске, и в других городах и странах. Не представляю, чем я могу в полной мере отблагодарить этих людей, спасших меня. 11 февраля был мой день рождения № 2.

 И теперь это тема закрыта? Что говорят врачи?

 Господь даёт шанс думать, что тема закрыта, а там не знаю.

 Мне рассказывали, как вас ждали в театре: не было вводов, два месяца отменяли спектакли с вашим участием, а потом приехал Лаврентий Анатольевич и сразу вышел на сцену...

 Не сразу, конечно, это было сложно. Я вышел сначала в «Игроках» в маленькой рольке, а потом уже приступил по полной. Я и не думал, что поеду на «Золотую маску», казалось, нет ещё нужных сил. Но, как говорится, через тернии к звёздам... Как-то всё получилось, и силы пришли, и дальше всё пошло-пошло.

 Поездка была триумфальной, вам дали «Золотую маску» в номинации «Специальная премия жюри за главную мужскую роль» в «Крейцеровой сонате».

 Я не знаю, просто, наверное, сам себе хотел доказать, что могу что-то. Я даже понимаю, что эксперты, которые дали мне премию, возможно, тоже учли, что человек после тяжёлой болезни.

 Да неправда, не отметить эту вашу роль просто нельзя!

 Во всяком случае, мне было приятно, трижды номинироваться, и всё мимо, а тут так всё совпало. Я первое фото с «Маской» послал хирургу, который меня оперировал, замечательный профессор клиники Шарите, в Берлине.

 На пороге такой опасности особенно чётко понимаешь, что в жизни важно...

 До этого я жил, не думая о том, сколько прожито, теперь невольно вдруг начинаешь считать, сколько осталось. Жаль лет, потраченных не то что напрасно, но не на хорошее дело. В общем, командировка не так мала, я про жизнь говорю, но она быстро заканчивается. А жить, правда, здорово!