Марусечки не ропщут

27 февраля 2004
Ирина Ульянина, «Коммерсантъ»

Сегодня новосибирский театр «Глобус» представит на малой сцене премьеру спектакля по повести «Моя Марусечка» Алек­сандры Васильевой. Коррес­пондент «Ъ» ИРИНА УЛЬЯНИНА, посетившая вчера первый публичный показ, испытала те же чувства, что и на поминках во время прощания с близким и очень хорошим человеком. Только в спектакле, поставлен­ном московским режиссером Мариной Брусникиной, светло помянули целое поколение — уходящую натуру провинциаль­ных россиян, живших и стра­давших при «застое».

Меня покоробило, когда од­на дама после спектакля спро­сила: «Ну как, тебе понрави­лось?» Нравится или не нравит­ся — совершенно неподходя­щие категории для оценки этой постановки. «Моя Марусечка» не может нравиться, поскольку требует серьезнейшей душев­ной работы, доводит до пони­мания того, что «жизнь — это место, где жить нельзя», но не радоваться ей, не любить — грешно и глупо.

Спектакль начинается абсо­лютно незрелищно, неувлека­тельно — со смакования быто­вых подробностей, о которых рассказывают мужчины и женщины, выхватывая другу друга нить повествования. Сейчас люди так уже не обща­ются, им некогда фиксировать внимание на мелочах и недо­суг задумываться над поведе­нием соседей и поступками де­тей. Более того, никто, в отли­чие от героини повести Оли, давно не считает, что «растит детей для Родины».

Я начинала смотреть спек­такль с некоторым раздражени­ем, автоматически отмечая ак­терские погрешности — глав­ным образом проблемы с ре­чью и дикцией, а также сценодвижением, характерные для многих участников спектакля. Совершенно не прочитывалось художественное оформление Екатерины Кузнецовой. К чему все эти разноуровневые подиу­мы или постаменты, крытые го­лыми досками, зачем под нога­ми у актеров катаются разнока­либерные, гладкие, отливаю­щие серебром шарики? И блек­лость костюмов — простеньких ситцевых платьев, неярких платочков, поношенных пид­жаков и пальто (художник но костюмам Екатерина Муратова) — казалась нарочито убогой, но вскоре это впечатление не просто сгладилось, а совершенно растворилось. Странный, настоянный на подсознательных реакциях, густо замешанный на простонародных словечках, текст Васильевой начал рабо­тать, казалось, сам по себе, сто­или смыслом.

Режиссер Марина Брусникина нашла не просто оправдан­ную, а предельно выразитель­ную, пожалуй, единственно воз­можную форму. Марусечку — 60-летнюю уборщицу рыбного отдела гастронома, которая не способна ни украсть, ни пока­раулить, а умеет лишь смирен­но нести своп тяжкий жизненный крест, играют пятеро актрис. Ну, разве что Ирина Нахаева, исполняющая роль матери десятерых детей настолько органично, что несет образ, как родную кожу, в меньшей степе­ни причастна к Марусечке. В ней есть хоть какая-то непри­миримость, она ценит порядок, неусыпно гоняя «сыкунов». И наставляет Марию Христофоровну, которую все зовут Мару­сечкой, не раздаривать флоксы и морковку, выросшие в огоро­де, а продавать их куда угодно (не на что сыну в тюрьму посыл­ку собрать?!). А Марусечка сов­сем не ропщет, лишь сердце ее непрерывно болит от жалости к единственному ребенку, кото­рый в заключении, поди и вкус какао с молоком позабыл.

Хлеб насущный — сквозной образ спектакля и повести. Пер­сонажи вкусно говорят о самой простой оде — хлебе, смазанном топленым салом, селедке, жареной картошке, засохшей брын­зе. Еда для них — главное зем­ное удовольствие и даже его символ. А Марусечка — собира­тельный образ. В ней соедини­лись утонченная красота и изя­щество актрисы Галины Яськовой, мягкая женственность Та­мары Седельниковой, сексапильность и волевой стержень Светланы Прутис. Но чаще все­го у нее заплаканное, измучен­ное и доброе лицо Людмилы Трошпной — заслуженная арти­стка России ближе всех подо­шла к Марусечке. Одной из са­мых пронзительных сцен премьерного спектакля стал ее мо­нолог в лодке, наполовину за­полненной всхлипывающей, текучей как время, полон. Геро­иня пришла к могилам матери и Дуси, выкормившей ее сына Митю, на кладбище, затоплен­ное искусственным озером. И двигало ею не желание испове­даться или пожаловаться, а святой материнский порыв оправ­дать, обелить несчастного сы­ночка. В этой сцене столько правды — и искусства, и жизни, что ради нее одной стоило ста­вить спектакль.

Образ Марусечки явился и собирательным женским обра­зом, в котором соединились ти­пичные, но раздробленные на частности, а потому особенно узнаваемые приметы россиян­ки: она и красива, и смешлива, и отзывчива, а еще недолюбле­на, наработана, изнурена. На­родные песни, использованные в постановке (музыкальное оформление осуществила Алена Хованская), обыгранные в мас­совых сценах, очень точно до­полняют и расширяют про­странство своеобразного текста. «Ей так хочется нежной ласки, ну а ласки — только в сказке».

В финале «марусечки» и раз­ноликие мужчины, поминая Марию Христофоровну, пуска­ют сверкающие, разнокалибер­ные шары на водную гладь, за­ключенную в лодку Харона. И застывают на мгновение, глядя в зал как в объектив фотокаме­ры, отпечатываясь коллектив­ным портретом поколения. И нельзя утверждать однозначно, что оно — уходящая натура. Причастность к нему определя­ется мерой человеческого в каждом из нас.