Нина Чусова: «Мы играем в детей, которые играют в животных»

1 февраля 2008
Беседовала Мария Андреева, «Культура СИ»

Известный режиссер стала художественным руководителем дебютного спектакля молодого постановщика Юрия Катаева. Материал выбрали довольно-таки непростой, в первую очередь по форме — повесть Чехова «Каштанка». Премьера спектакля, напомню, состоялась в новосибирском театре «Глобус» 24 января.

 Нина Владимировна, в этой постановке у вас несколько необычная роль — не режиссер, а художественный руководитель. Что в данном случае значит это понятие и каковы были ваши функции?

 На самом деле у Юрия Катаева это дебютный спектакль, и разрабатывали и придумывали мы его вместе. Но самую сложную функцию — организации всего репетиционного процесса — он взял на себя, а я уже приехала и собрала это все в некое единое целое. Плюс еще костюмы, художественное оформление тоже вместе обсуждали, это тоже как-то в мои функции входило. В общем, была такая совместная работа «по выпуску спектакля», только всю такую «черную» работу взял на себя Юра, а я уже корректировала все происходящее.

 При выборе материала были какие-то сомнения, или вы сразу согласились именно с чеховской «Каштанкой»?

 Вообще никогда не сомневалась, потому что этот рассказ Чехова настолько сидит где-то внутри меня, что должен был возникнуть рано или поздно. То есть, если говоришь «детство», то сразу возникает «Каштанка», во мне это абсолютно прямая аналогия. И поэтому, когда вдруг прозвучала именно «Каштанка», то я была обеими руками «за».

 Но «Каштанка» — это все-таки проза Чехова, и с этим наверняка даже у опытного режиссера могли быть какие-то сложности. Юрий Катаев, насколько я знаю, сам делал инсценировку, но, тем не менее, не добавило ли трудностей отсутствие такой четкой драматургической структуры?

 Естественно, сложность есть, поскольку у главных исполнителей вообще нет слов. У нас есть Варавин — рассказчик, который погружает внутрь произведения, а самые главные герои не имеют слов, и им надо вот так: «М-м», показать все свои чувства, эмоции. Это очень сложно. Поэтому, прежде чем появилась эта жесткая структура, Юре пришлось очень много поработать, проделать массу, миллион того, что не вошло в спектакль — различных этюдов и так далее. Это еще часа два того, что ушло и никто не увидит. И все для того, чтобы обрести свободу в тех номерах, сценах, которые сейчас исполняют. Ведь артисту должно нравиться то, что он делает, он должен полюбить образ. А полюбить его, особенно когда не имеешь текста, жесткой драматургии, возможно только, прожив этот образ, поэтому и были эти этюды, игры, чтобы было удобно каждому артисту в своем образе.

 То есть и недавним выпускникам театрального, и уже взрослым участникам постановки пришлось вспоминать материал первого-второго курсов, этюды, самый начальный этап обучения?

 На самом деле, задача такая ставилась. Вспомнить, понять, как дети представляют животных. Не то, что мы сейчас делаем такое необыкновенное наблюдение за котом, за свиньей. Вот у детей есть, может быть, такое и примитивное представление о животных, но оно очень правильное. Они их воспринимают, что они могут разговаривать, дети вполне ведь уверены, что они о чем-то говорят, испытывают эмоции, обижаются. Я сама по себе это помню. И вот мы, скорее, играем в детей, которые играют в животных. То есть все эти взрослые — артисты — становятся немножко детьми. И что я им говорила: не бойтесь дурачиться, помимо того, что делаем профессиональные номера, включите делать то, что доставляет удовольствие — мяукать, лаять, крякать, квакать, — то, что доставляет удовольствие, а детям доставляет удовольствие любая игра.

 Часто говорят, что классические произведения — это про всех нас, хоть вчерашних, хоть сегодняшних. Насколько, на ваш взгляд, «Каштанке» подходит это определение?

 Не то, что про всех нас... Но это вообще очень сильно перекликается с сегодняшним временем. Для меня Каштанка — это маленькая девочка. У нас сейчас такое время, когда всех детей толкают куда-то в шоу-бизнес, их отрывают от семей, побыстрее бросают во взрослую жизнь, они становятся какими-то артистами, моделями, звездами, кем угодно, забывая при этом про то, что лишают детей самого главного — детства, тепла, семейного уюта. И, когда у нас возник мальчик Федюшка, мы ставили задачу: ты не ищешь свою собачку, ты ищешь свою сестренку. И поэтому этот финал: что, вроде бы, и кормят у хозяина лучше, и слава у него пришла, и признание, но все равно — ребенок должен жить дома, со своими братьями и сестрами, получать вот это тепло. И это намного важнее, чем деньги, слава, успех, — это все потом, не надо с этим никогда торопиться. Для меня это все так близко, понятно. И то, что Ульяна Кирпиченко делает, мне кажется, абсолютно про то, про что был первоначальный замысел.

 А какие ощущения, на ваш взгляд, должна вызывать сама Каштанка? Ее жалко, например?

 Конечно, жалко. Но она потерялась и попала ведь в хорошие руки. У нее такая грусть, она ж понимала — собака, человек, неважно, — что где-то там остался дом, и на нее, на это маленькое существо, обрушился весь этот огромный мир. И она познала, что такое смерть, и что такое труд, и что такое — действительно обнаружили у нее талант, все эти вещи в ней раскрылись. И не то, чтобы жалость, а грусть появляется, что очень многие не возвращаются, очень многие теряют детство. Вообще, самая главная задача, как мне кажется, у Чехова — вот это ощущение, чтобы внутри осталась некая именно грусть очень быстро уходящего времени, что мы иногда за этой суетой, мишурой, бесконечным шоу, блеском, который нас окружает, теряем что-то такое самое теплое. Мне очень дорога эта картина в нашем спектакле, когда два ребенка лежат рядышком, а вокруг — все зовут, все с цветами. А для нее, для Каштанки, главное — чтобы рядом был этот мальчик, ее братик, хозяин, я не знаю, маленький друг. Вот ради этого — все.