Александр Галибин: «Нужно давать возможность случиться тому, что должно случиться»

26 января 2001
Александра Лаврова, «Новая Сибирь»

На вопросы «Новой Сибири» отвечает Александр Галибин, главный режиссер академического молодежного театра «Глобус», который проиграл в Баден-Бадене не меньше Достоевского.

 Вы решили стать режиссером, когда были уже известным киноартистом. Как это получилось, почему?

 Я работал какое-то время в театре, потом ушел в кинематограф, много снимался. А потом настал момент, когда профессия перестала быть тем, ради чего я пришел. Кинематографический конвейер, видимо, что-то стирал. Стало чего-то не хватать, и не хватало много лет, пока я не увидел «Серсо» Анатолия Васильева. Я увидел то, что Станиславский называл жизнью духа на сцене. Это было очень сильное впечатление, и я захотел понять, как это возможно делать. И я пришел в Школу драматического искусства. Началось с того, что я должен был забыть все то, что знал о театре...

 Сейчас вам не хочется сыграть на театральной сцене?

 Не хочется пока. Но в жизни все может быть. Актерская профессия — удивительная, неповторимая, колоссальная по затратам, иногда несчастная, иногда счастливая. Я прошел свою актерскую судьбу, дойдя до кинематографического пика, которым считаю встречу с Глебом Панфиловым. В фильме «Романовы. Венценосная семья» сыграл Николая II...

 Не страшно было? Легко вы согласились на эту роль?

 Не в страхе дело. Эту судьбу сыграть вообще невозможно. Панфилову нужен был человек, и он меня взял как человека. Это роль из тех, от которых не отказываются. Но мне было трудно принять решение в силу понимания тех внутренних затрат, которые придется сделать. Проблема заключалась и в том, что я должен был забыть те знания, которыми я обладаю как режиссер. Начитавшись очень много про Николая II, я должен был забыть все, что прочитал, знал... Глеб Анатольевич сказал: я тебя взял — я за тебя отвечаю. Я пошел за ним. Но для этого надо было что-то пересилить в себе... Был очень тяжелый год, пока мы снимали...

 Момент ответственности за других, которую берешь на себя, вообще присущ режиссерской профессии?

 Ну конечно. Ты отправился с людьми в путь, и ты обязан их довести. Чтобы в конце они увидели свет.

 Вашу первую постановку в «Глобусе» — «Плачевную повесть о Дон Кихоте» — многие восприняли как пессимистический спектакль. Для вас в нем есть свет?

 Еще какой! У меня не было желания сделать пессимистическое зрелище. И сейчас я бы ничего не изменил в спектакле, думаю, в
нем понятно, что Дон Кихот жив, как жива книга о нем. После чтения книги тебе становится хорошо. И в спектакле есть то, что дает толчок к жизни. Оптимистическое послевкусие.

 Что служит толчком к идее спектакля?

 Я слушаю ритм времени. В какой-то момент ты слышишь импульс, вызванный временем. Можно назвать это чудом. После «Дон Кихота» у меня была идея поставить пьесу на женскую часть труппы. Но возникли проблемы с авторскими правами и потребовалось срочно искать замену. Возникли «мужские» «Игроки»: вместо инь — ян, но импульс остался тот же. Первая пьеса — современная, с элементами фантастическими, невероятными. Но «Игроки» — тоже пьеса с элементами современного дня, в них тоже фантасмагория, авантюризм. Вообще, Гоголь — это первый абсурдист в драматургии. Об этом и говорить не надо, достаточно Набокова почитать.

 Или Гоголя...

 Ну да. Или Гоголя.

 Вы игрок?

 Ну, скажем так, я играл. И в карты играл, и в рулетку.

 Удавалось много выигрывать или проигрывать?

 Я редко когда выигрывал. У меня нет по гороскопу удач, связанных с игрой. Или они очень большие, но тогда надо долго проигрывать, чтобы потом проигранное отбить. Я очень спокойно отношусь к игре. Хотя, когда три года назад мы были в Баден-Бадене, там я выпускал «Пиковую даму», конечно, не мог не зайти в игорный зал, где Федор Михайлович проигрывал неоднократно. И я могу сказать, что я там тоже очень много проиграл.

 А в чем еще азарт проявляется, кроме игры?

 В работе. В любви, наверное.

 Что, помимо театра, вам дорого?

 Мне дороги мои родители, моя дочь, внучка, мои друзья, люди, с которыми я работал, которые меня любят, ждут следующей работы со мной. Это все ценности, которые ничем не оценить. Мой дом.

 Вы строитель своего дома?

 Думаю, что да. Я бы сказал, что мы вместе с женой, вместе с Ириной (Ирина Савицкова — с этого сезона актриса «Глобуса». — А. Л.) строим его, как мы это понимаем. Чтобы это был наш дом, чтобы атмосфера этого дома, всего, что в нем находится, отражала нас. Мы получаем удовольствие от нашего дома, от дома в Новосибирске, потому что в нем живем мы, и он сделан по нашему желанию, наполнен нами. Конечно, в Петербурге очень многое оставлено. В смысле не материальном, а того, что дорого нам, дорого Ире, которая ушла из театра Ленсовета, где очень хорошо работала. Там очень жалели, что она ушла, но так случилось в жизни. Событиями жить интересно, нужно двигаться, давать возможность случиться тому, что должно случиться. Случилось это предложение — и мы приехали сюда.

 Дочь и внучка от первого брака?

 Да.

 Невозможно поверить в то, что вы дедушка. Сколько лет вашей внучке?

 Будет два года. Да я и не чувствую себя дедушкой. У нас у всех замечательные дружеские отношения — у меня, у Иры, у моей дочери и внучки. Мы любим друг друга и дорожим друг другом.

 Кто ваши родители?

 У меня простые в смысле профессии родители. Мама — рабочая, у одного станка простояла 42 года. Папа — плотник.

 Как же вы пришли к театру?

 В детстве я много чего перепробовал: пел в хоре, танцевал, занимался легкой атлетикой, фехтованием, боксом, моделями, занимался в кружке металлических конструкций, в радиокружке...

Кучу всего перепробовал до двенадцати лет — неугомонная была натура. Родители уходили рано: мама — в шесть часов, папа — в семь. Возвращались вечером — в шесть, в семь. После школы я был предоставлен себе. Сначала — двор, потом — кружки. Потом Дворец пионеров, Театр юношеского творчества. Там была удивительная атмосфера, ребята являлись сами строителями своего творческого дома: сами делали декорации, обслуживали спектакль, работали над реквизитом, шили, были гримерами, постижерами и т. д. Были прекрасные педагоги, но весь процесс был нанизан на творчество детей, на созидание. Эта среда меня сформировала. Между прочим, Лев Абрамович Додин оттуда и Вениамин Михайлович Фильштинский оттуда. Тютовский дух просто витает над Петербургом. Очень многие, уйдя из ТЮТа, уходили в профессию. У меня сразу не получилось. Я уехал с геологической партией, мы прошли от Петрозаводска до Кандалакши, прокладывая ветку. Потом работал монтировщиком в театре, потом — на заводе слесарем. А потом уже поступил в театральный институт.

 Какие простые человеческие занятия вам интересны?

 Я в разные периоды жизни занимался разными интересными вещами. У меня было хорошее детство, несмотря на ту бедность, в которой мы жили. Каждое лето меня отправляли в деревню. Я ходил на рыбалку, в ночное, ездил верхом, на велосипеде, на мотоцикле, ходил по лесу. Мы с Ирой и сейчас любим выезжать на природу, находиться в тишине, смотреть на воду, слушать лес. Как птицы поют, как волны шумят, как муравьи ползают... В детстве, как все, собирал марки. Потом стал целиком отдавать себя ТЮТу. Забросил все.

 И школу?

 Последние три класса большую часть уроков просто списывал у своего приятеля, который тоже был в ТЮТе, поэтому он все списывал у своей сестры-отличницы. Это не значит, что я не приобрел знания, но, скажем, знания по физике, по химии — они минимальные. О чем я жалею, потому что мне кажется, что режиссура — это очень точная наука. Я из себя «вынул» какой-то пласт усердия, связанного с точными науками. Потом мне пришлось это догонять.

 Ну а чем еще увлекались?

 Подводным плаванием. Строительством. Мне нравится что-то мастерить, ремонтировать. Это осталось. Это не значит, что я этим занимаюсь все свободное время. Но мне нравится. Я так отдыхаю. Мне нравится вместе с женой путешествовать. Нравится слушать музыку. Мое увлечение джазом, может быть, каким-то образом перенеслось на спектакль «Игроки», где я услышал джазовую структуру. Очень люблю оперу. У меня нет музыкального образования, но я очень много слушал. Музыка для меня никогда не являлась фоном, она всегда имеет свой философский образ. После того, как я сделал несколько спектаклей в Александринском театре, связанных с музыкальной партитурой, меня пригласил Гергиев поставить «Пиковую даму». С ней мы много поездили по миру.

 Утром вам легко вставать?

 Ой, когда как. Я ведь нормальный человек — есть периоды, в которые вообще не хочется вставать. Не хочется выходить, а хочется валяться в кровати и думать, как плохо за окном и как хорошо дома. За окном слякоть, снег, шумят машины, и что-то не получается... Но я считаю, что хорошего на свете больше, чем плохого. Гораздо больше. Только нужно уметь это увидеть. К моему счастью, рядом со мной близкий человек, который мне помогает.

 Вы много лет вместе?

 Скажем, всю жизнь.

 Хороший ответ. Вы любите общаться с детьми?

 Очень люблю. Я рад, что в «Глобусе» есть студия пластики — молодые ребята, дети. Это жизнь. Я вижу, как они выходят на сцену, танцуют, радуются, огорчаются...

 Какую последнюю книжку вы читали? Журналы читаете?

 «Пушкинский дом» перечитал. Читаю «Новый мир», «Иностранную литературу». Книги вообще в моей жизни сыграли большую роль. Напротив дома, где мы жили, была библиотека, и я ее лет с семи начал посещать. Зарывался в книги, читал и под одеялом, и в туалете, и на кухне, и при свечке. Прочитал всего Мопассана, Золя, Цвейга, «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле. Мало что понимал, но безумно нравилось. Читал Руссо, Нострадамуса, Конфуция, Платона... Что-то ухватывал.

 Кто вы по гороскопу? По восточному календарю?

 Весы и Овца. Хотя близкие мои друзья говорят, что «по профессии» я Козерог.

 Вы не чувствуете себя одинокими в Новосибирске за стенами театра?

 Общение помогает убрать ту тоску, которая, конечно, есть. Зачем говорить, что ее нет: ах, слава богу, мы уехали из Петербурга. Это было бы неправдой. Конечно, мы грустим по городу, по близким. Но здесь возникла ситуация, которая помогает смотреть со стороны на то, какими мы были в Петербурге.
Это очень хорошая ситуация как творчески, так и жизненно. Все, что ни делается, к лучшему. Если ты правильно все делаешь в жизни, не с точки зрения правил, а с точки зрения понимания самого себя, к тебе приходят неслучайные люди. Если посмотреть на жизнь как на путь к самому себе, то понимаешь, что лишнее отсеивается, приходит то, что должно остаться.

 Вы, существуя в социуме, работая в театре как в социальном институте, как относитесь к социальным правилам?

 Как законопослушный гражданин я, естественно, плачу налоги.
Ездя на машине, выполняю правила дорожного движения. Я выполняю те условия театра, с которыми этот театр живет, — не собираюсь ничего разрушать. Это не значит, что во мне нет духа противоречия. Я могу не следовать целому ряду правил, если считаю, что могу их не соблюдать. Я могу перейти дорогу в неположенном месте. Но я не буду все время это делать. Это связано с философией личности, а не с правилами.

 А на какой машине, кстати, вы соблюдаете правила дорожного движения?

 Правила я соблюдаю на обычной девятой модели «Жигулей».