Алексей Крикливый: «Мне некогда лениться»

29 октября 2009
Ирина Ульянина, «Новая Сибирь»

Он родился в Красноярске, учился в Москве, а «пригодился» — обрел признание и свое место под солнцем — в Новосибирске. Намеревался стать актером, а стал главным режиссером академического молодежного театра «Глобус»

Вопреки звучной фамилии, у главрежа негромкий голос. В обыденной жизни он держится скромно, сдержанно, зато на репетициях дает волю азарту, заразительному для артистов. В его натуре сочетаются прямые противоположности — юная свежесть мировосприятия и зрелая вдумчивость, повышенная эмоциональность и взвешенность оценок, требовательность и великодушие. Качества, безусловно, необходимые худруку молодежного театра, нацеленного на эстетические дерзания, соответствие времени и духовным поискам нового поколения, которое само точно не знает, чего хочет — учиться, делать карьеру в офисах или тусоваться в клубах, на дискотеках с R&B, house, hard-rock и прочей музыкой.

Полагаю, 35-летний Крикливый и сам бы не прочь тусоваться, однако не может себе позволить напрасно расходовать энергию, ведь он давно сделал выбор в пользу творчества. Постановка любого спектакля, будь то новогоднее шоу для младших школьников или интеллектуальный мессидж для Малой сцены, требует колоссальных затрат, внутренней мобилизации и концентрации всех сил, иначе говоря, самоотречения и самозабвения. Братья Стругацкие по этому поводу очень точно выразились в «Пикнике на обочине»: «Мы строим будущее собой, но не для себя».

 Алексей, скажи, в каком возрасте ты ощутил интерес к театру, когда осознал себя режиссером?

 Режиссером? — переспросил он и улыбнулся. — Да я и сейчас не уверен, что я — режиссер. Хорошо помню, как впервые увидел пьесу, это был «Ревизор», и меня очень удивила странность построения текста. Имя, двоеточие, тире, слова... Мне было семь лет, осилить книгу Гоголя, как положено, от первой буквы до последней точки я не смог, и все-таки она меня заворожила. Вскоре с гораздо большим пониманием и увлечением я прочел «Кошкин дом». Сам загорелся, как тот дом, причем настолько, что разыграл пьесу Маршака со сверстниками после первого класса, когда родители отправили меня к бабушке в деревню на летние каникулы.

 Еще одно доказательство того, что случайностей нет, — магия драматургии вмешалась в твою судьбу. Кстати, я в детстве тоже устраивала со сверстниками во дворе представления, но не спектакли, а концерты. В нашем доме все дети чем-нибудь занимались — учились в музыкальной школе, посещали танцевальные кружки, пели в хоре. А теперь трудно представить, чтобы школьники проводили досуг подобным образом, за коллективным творчеством. По-моему, современные дети поголовно зависают за компьютерами, удовлетворяя потребность в общении сетевыми играми. Лучшие друзья ребенка — монитор и мобильник.

 Конечно, тип детского мышления изменился, но и театр становится изощреннее.

 К счастью, в твои сказочные спектакли не проникли компьютерные монстры, актуализация происходит не за счет смены героев, а на уровне приемов, стилевых решений. Наверное, чтобы разговаривать с детьми на одном языке, надо самому впасть в детство?

 Я думаю, все взрослые люди сохраняют детскость, просто редко ее проявляют, скрывают.

 К тому же не у всех взрослых детство было счастливым. А тебе повезло, да? Бабушка с домиком в деревне...

 Бабушки, увы, уже рядом нет, Царствие ей небесное... Мне с ней повезло, это правда. Бабушка была удивительной, уникально артистичной, прекрасно пела под гитару. Подозреваю, песни, разные поговорки и шутки сама и сочиняла, потому что я никогда, ни от кого больше не слышал таких выражений и мелодий. Очень хотел их сохранить, записать, но к тому времени, когда обзавелся магнитофоном, бабушка сильно болела и категорически отказалась петь для записи, сказала: «Не хочу, чтобы кто-то слышал мой некрасивый, старый голос». Она не только мне, всем близким уделяла много внимания, собирала большие застолья, объединяла вокруг себя весь род, в принципе очень разных людей. Вроде я особо не прислушивался к тому, о чем разговаривают взрослые за столом, ведь мы, младшие, не сидели рядом с ними, а носились. Однако в память отчетливо врезались рассказы стариков о гражданской войне и нашествии белогвардейцев; воспоминания моложавых тетушек о том, как они в юности ходили на танцы и в кино и хранили, как святыню, кадры черно-белой пленки, обрезанной киномехаником.

 Как звали твою бабушку?

 Лена Ивановна (именно Лена, а не Елена, ее нарекли в честь Ленина). Подростком я посмеивался над тем, что бабушка постоянно обзванивает всех подряд родственников, включая дальних, «седьмую воду на киселе», подробно расспрашивает о здоровье, о новостях. Для нее это было как гигиена, регулярное занятие. И теперь я понимаю, что она проделывала огромную душевную работу, сопереживая ближним, согревая их своим теплом. Ее не стало, и род распался, ушло само понятие родовой общности...

Моя бабушка обладала повышенной чувствительностью и впечатлительностью. Однажды летом меня укусила змея, и она так перепугалась, переполошилась, что потащила меня и младшую двоюродную сестренку Аньку, тоже оставленную на ее попечение, в город, в Красноярск, к врачам. Добраться туда из поселка можно было лишь речным трамвайчиком, который уже отчалил от пристани, но бабушка так стремительно бежала, теряя туфли на бегу, и так отчаянно кричала, что его остановила. Помню, как вздувались вены от напряжения на ее шее и на руках, державших нас, внуков, помню ее сбивчивое, загнанное дыхание... Бабушка дала мне первое представление о любви, которая есть не томные вздохи и грезы, а вздувшиеся вены, напряжение всех жил и загнанное, запаленное дыхание.

 Воистину драгоценные воспоминания.

 Пожалуйста, не спрашивай, не своей ли бабушке я посвятил инсценировку повести Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом», поставленную в Красноярске, которую скоро, в рамках Рождественского фестиваля искусств, увидят и в Новосибирске. Как-то я впопыхах, сгоряча обмолвился, что «Старосветскую любовь» по Гоголю — премьеру пьесы Николая Коляды — посвящаю родителям. Эту фразу все разнесли, размножили, и она прежде всего для меня сделалась ложной.

 Алексей, но ведь очевидно, что художественные посылы возникают не из пустоты, а из жизни, в частности, из опыта предыдущих поколений. Разве ты не гордишься своими родителями?

 Я их сильно люблю, но это сугубо личные, глубоко интимные чувства... На самом деле, если анализировать, мои папа с мамой поступились всем, они жили исключительно ради меня.

 И правильно делали, родителям и надобно жить ради детей, ради своего повторения в улучшенном варианте. И мы, желая того или не желая, наследуем их черты. Есть же такой анекдот: «У всех нас один отец: ген». А если серьезно, разве бы ты поставил пьесу «Ю» Оли Мухиной столь проникновенно и вдохновенно, если бы ничего не знал о свойствах нежности и преданности? И мюзикл «НЭП» по Макаренко, скорее всего, не состоялся бы, если бы ты в детстве не наслушался откровений о суровой советской эпохе, о том оголтелом идеализме и беззаветности.

 Все так. Но я никогда бы не рискнул ставить «Похороните меня за плинтусом», если бы в труппе Красноярского театра не работала выдающаяся русская актриса Галина Саламатова. Я ее называю «Актриса всея Руси», она так затрачивается, что...

 Она и играет главную роль?

 Да, играет «бабоньку». И ее работу отмечали всюду — в Москве на «Золотой маске», на фестивале «Камерата» в Челябинске.

 Полагаю, и повесть Санаева прочли многие, уже и экранизация снята. Но у всех разное восприятие текста. Для тебя какая тема в этой отнюдь не легкой, не развлекательной истории была основной?

 Мне важна прежде всего тема прощения. Кто-то кого-то должен простить, чтобы жизнь продолжалась. Действие спектакля относится к 70-м годам прошлого века, и бабушка — порождение своего времени. Мы должны простить и то неоднозначное время.

 Скажи, твои родители имеют отношение к театру?

 Нет. Мама в юности мечтала стать актрисой, почему-то не решилась, хотя была невероятно красива. Когда смотрю на ее старые фотокарточки, оторопь берет, у нее внешность кинозвезды! Мама похожа на Наталью Варлей, огромные, яркие глаза, та же стрижка каре, как у «кавказской пленницы». Мама с папой знакомы со школы, оба инженеры, отец работает на заводе «Красмаш», занимает достаточно высокий пост, а мама... часто звонит мне, за что я ей очень благодарен.

 Она видела твои спектакли, которых в репертуаре уже больше десятка? Думаю, ее, как и многих зрителей, слегка шокировали откровения об ущербном детстве из «Simейных историй» Биляны Срблянович. В том, что тебя неотступно волнует проблема детской заброшенности, есть некий парадокс. Что ты можешь знать о дефиците родительской заботы, если сам вырос в благодатном климате, в избытке любви и внимания?

 Не могу объяснить. Я просто считаю пору детства очень важной. Кстати, сейчас готовлюсь к постановке «Толстой тетради» Аготы Кристоф, притчевого, жесткого, даже провокативного произведения, события которого относятся ко Второй мировой войне. Там тема столкновения детей со злом доведена до предельной остроты, обретает глобальный масштаб. Написал инсценировку, неотступно о ней думаю, испытывая некий тихий ужас... Насчет мамы. Ее ничто не шокирует, ей все, что я делаю, априори нравится.

 И прекрасно. Критиков много, просто пруд пруди, а творцу более необходимы «хвалители». Впрочем, у тебя хвалителей предостаточно. Вот сколько лет подряд идет «Наивно. Super» Эрланда Лу, а билетов все так же не достать. Почему бы не прокатывать этот спектакль чаще?

 Я считаю, два показа в месяц — это предел. Понимаешь, от частоты показа притупляется качество события как для актеров, так и для публики. Мы же с актерами перед каждым спектаклем настраиваемся, доводим себя до определенного состояния и градуса.

 Ты тоже настраиваешься и доводишь себя? Зачем?

 Как «зачем»? Это часть профессии, которой я служу. Я вообще хотел бы как можно дольше сохранять юношеский энтузиазм и максимализм во всем, что касается театра... Кстати, процесс постановки «Наивно. Super» оказался замечательным, легким и радостным. Это вообще было очень счастливое время, я недавно переехал в Новосибирск, начал преподавать в театральном институте, в «Глобусе» появились новые артисты — вчерашние студенты, и из нашего общения меня вдруг торкнуло на уровне авантюризма, в один момент в голове сложился спектакль на них... Обычно сочинение спектакля и период постановки сопряжены с мукой, с какими-то невероятными усилиями и нервами.

 А тебе очень идет состояние крайнего переутомления. Я несколько раз наблюдала за тобой в подобном полуживом, лихорадочном состоянии, сопутствующем выпуску премьер, когда ты, погруженный в замысел, никого вокруг не замечал, однако от тебя, измученного и бледного, исходил свет.

 Да?

 Клянусь. И все-таки, Леша, то, что ты абсолютно не ленив, неправильно, безжалостно по отношению к себе. Пушкин недаром ласково говорил «лень-матушка». Лениться полезно, восстанавливаются силы, нервные ресурсы, и душа освобождается от всякого мусора вроде обид и разочарований для новых чувств.

 Пожалуй... Я действительно настолько неадекватен на выпуске спектаклей, что любой мельчайший, простой бытовой вопрос, не относящийся к делу, способен выбить из колеи, чуть ли не довести до слез. Но именно в переутомлении осеняют яркие и здравые идеи, возникают неожиданные находки, придумываются последние штрихи. Что такое лень-матушка, если разобраться? Лень — это когда сам себе принадлежишь. Приятно, конечно, но непозволительная роскошь. Жалко уходящего времени. Нет, мне определенно некогда лениться.

 Даже не спрашиваю, не сомневаюсь в том, что ты много читаешь, причем предпочитаешь современную западную прозу. А какие у тебя взаимоотношения с кино?

 Как раз кино я смотрю больше, чем прочитываю книг, — примерно 7–8 фильмов в неделю, а собой как читателем я недоволен. Читаю медленно, оттого не успеваю познакомиться со многими новинками, хотя, безусловно, нуждаюсь в литературе, как в пище. Обожаю погружаться в тексты, анализировать общую композицию и отдельные фразы. Когда делаешь инсценировку, ощущаешь себя полноценным автором спектакля, полностью отвечающим за результат.

 Пока мы беседовали, мне вспомнилось, как ты впервые приехал в Новосибирск на фестиваль Sib Altera. Дело было лет 10 назад, красноярский супружеский и актерский дуэт Михненковых представил тогда антрепризную комедию «Свободная пара» в твоей постановке и, в общем, остался неотмеченным. А ты вроде и не расстроился, держал дистанцию, смотрелся эффектно, форсил в незаурядной одежде и дизайнерском головном уборе типа тюбетейки. Чувствовались столичное влияние, богемный флер. А сейчас, похоже, охладел к нарядам?

 Форсить, как ты выражаешься, мне тоже некогда. К тому же недавно, 1 сентября, в день открытия нового сезона, произошел неприятный инцидент. Утром, пока я был в театре, квартиру обокрали. Соседи по площадке, увидев взломанную, распахнутую дверь, вызвали милицию, а уж милиция разыскала меня.

 Вот так «подарочек» к открытию сезона!

 Собственно, воры особо не поживились. Денег в доме не было, они польстились на разные мелочи — плейер, диски с музыкой и фильмами, ноутбук.

 Ноутбук — далеко не мелочь, утрата ноутбука — это, по-моему, просто катастрофа.

 Случилась бы катастрофа, если бы в нем содержалась какая-нибудь волшебная информация, а я все необходимые тексты храню в рабочем компьютере, в своем кабинете. Собственно, ничего из утраченного мне не жаль, но осталось ощущение гадливости. Воры, которых так и не нашли, действовали как вандалы. Выбросили все из шкафов на пол, зачем-то перерезали телефонные провода. После их «визита» вообще не хотелось прикасаться к одежде, заходить в дом. И я понял, что не нуждаюсь в большом гардеробе, могу обходиться минимумом.

 Безусловно, для счастья нужен не гардероб, а... А что? Мне кажется, ты не отличаешься от подростка из фильма Станислава Ростоцкого «Доживем до понедельника», который вывел формулу счастья в трех словах «когда тебя понимают».

 Мы все нуждаемся в понимании, любви и дружбе.

 Дружишь со своими актерами?

 У нас скорее творческая дружба. Мы много даем друг другу, я стараюсь быть честным с ними, но у них другая, своя тусовка, где они на равных. Считаю, это нормально, когда любимые артисты, сидя в гримерках, моют мне кости. Я тоже будучи актером обсуждал режиссеров, а будучи студентом — преподавателей.

 Кстати, твоим курсом в РАТИ руководил один из лучших в стране мастер, режиссер Леонид Хейфец. А было ли у тебя стремление остаться в Москве?

 Было, не скрою. Более того, незадолго до окончания академии, в конце четвертого курса, я чувствовал себя королем, ходил расправив плечи, весь из себя гордый, поскольку меня сразу два столичных театра приглашали. Длилась окрыленность перспективами недолго — вдруг в один момент оба театра отказали. Проснувшись наутро после фиаско, я, подавленный, но не сломленный, позвонил в третий театр, напросился на собеседование. Тщательно побрился, экипировался, как положено для решающего свидания, а оно не состоялось. Прямо у служебного входа вахтерша донесла до моего сведения мнение руководства: ИХ театр в услугах начинающих режиссеров не нуждается. Это было оскорбительно, но рефлексировал я недолго, буквально спустя три дня находился уже в родном Красноярске, приступил к репетициям дипломного спектакля «Зима» Евгения Гришковца.

 Нет худа без добра.

 Да, я научился работать, не отвлекаясь на такую шелуху, как личные амбиции. После «Зимы» взялся за «Norway. Today» Игоря Бауэршима, фактически лабораторную, необязательную, «некассовую» пьесу. Тот камерный спектакль до сих пор идет в репертуаре Красноярского театра.

 А он не устарел? Видишь ли, обстоятельства той пьесы украшены новизной сюжетного хода: молодые люди познакомились в Интернете, на чате самоубийц. В то время — это же было примерно7–8 лет назад? — люди чаще общались вживую и отваживались или не решались на сближение, на некие совместные поступки.

 Да, завязка сюжета утратила экзотичность, и для меня тем более дорого, что актеры сохраняют, берегут тот давний спектакль, находя новые убедительные психологические мотивации и краски.

 Интересно, что, когда ты начинал, в Сибири не было режиссера моложе тебя. А сейчас появилось много достойных и совсем молодых, не достигших 30-летия режиссеров — это и Олег Юмов из Улан-Удэ, и Митя Егоров, который скрывается под псевдонимом Данила Привалов и ставит свои пьесы в Алтайском молодежном театре, и наш Тимофей Кулябин.

 Ты хочешь узнать, не завидую ли я их молодости?

 Я хочу знать, как ты относишься к конкуренции.

 К коллегам я отношусь прежде всего уважительно. Не соперничаю, а охотно признаю, что приходит следующее талантливое поколение.

 А вообще для тебя что-нибудь изменилось со сменой статуса: четыре года ты был просто режиссером НАМТ «Глобус», и вот уже второй сезон — главный режиссер?

 Изменилась мера ответственности. Ответственности стало значительно больше. К тому же навис некий досадный пафос. Меня все, включая людей, которые много старше и заслуженнее, именуют Алексеем Михайловичем.

 Чем плохо-то?!..

 Исчезли простота и доверительность в общении, но вокруг меня были и остаются одаренные люди. Я постоянно чувствую, что я не один. Вообще, театр — универсальное средство от одиночества.