Звездный час «сказочного» актера

24 ноября 2004
Ольга Ярославцева, «Честное слово»

Недавно актеры новосибирского театра «Глобус» вернулись из Москвы, где участвовали в фестивале «Сезон Станиславского». И вернулись не с пустыми руками — спектакль «Двойное непостоянство» в постановке молодого режиссера Дмитрия Чернякова завоевал одну из самых престижных наград — премию имени К. С. Станиславского

Один из исполнителей главных ро­лей в спектакле — Илья Паньков — давно любим новосибирскими зри­телями. Но до работы в «Двойном непостоянстве» актер был занят преимущественно в детских сказках и ролях второго плана. Теперь же, когда ему удалось раскрыться как актеру и номинироваться на «Золотую маску» за лучшую мужскую роль в этом спектакле, в его карьере стали проис­ходить существенные изменения к лучшему. В частности, сейчас он работает над одной из главных ролей мюзикла «НЭП», премьера которого вскоре состоится на сцене «Глобуса».

 Илья, вы только что из Москвы. Скажите, чем московский зритель отли­чается от новосибирского?

 Активностью. На какие-то вещи он реа­гирует более активно. Ну и вообще, там зри­телей гораздо больше сидит в зале, чем у нас. Когда я был на «Золотой маске», очень много студентов было, они на всех балконах висели. А в этот раз было больше публики солидной, они так серьезно смотрели, оценивали, оценивали. Неко­торые, я видел, по два раза ходили.

 Какие вы получили впечатления от работы с таким неординарным режис­сером, как Дмитрий Черняков?

 Черняков — просто театральный маньяк. Шикарный режиссер, потрясающий. Мечта любого актера. То, что он сам все делает, это, конечно, непривычно. Но он настолько гени­ально это делает, что ты даже сказать ничего не можешь. В этом спектакле так четко все было поставлено, как по нотам. Спектакль очень музыкально сформирован: у каждого, как в оркестре, своя партия. Если хоть одну убрать, все порушится.

 О чем, по-вашему, спектакль?

 Здесь вообще проблема обманутого че­ловека. Гламур, красота, все столичное. А в столице-то много понтов необоснованных, гламурности. Самые настоящие москвичи — они все приезжие, потому что коренные моск­вичи никогда не будут вести себя так нагло. Вот эта вся тусовка, в которой Дмитрий варит­ся, внутренние интриги, возникающие там, где большие деньги, и показана. Кто-то выжи­вает в этой ситуации, а кто-то нет. Мы с Олей играем двух человечков, которые попали в си­туацию этой гламурности, показываем, как они наглеют, как становятся скотами, как за пять рублей можно убить любовь.

 Волновались перед премьерой в Москве?

 Ой, волновался сильно. Уже сам думал: «Да что же это такое, как перед первой брач­ной ночью! Когда это кончится? И волнуюсь, и волнуюсь...»

 Были какие-то курьезы на сцене?

 Было много. Смешные такие курьезы. У Людмилы Трошиной, например, отвалилась дужка от очков. Она очки сняла, а дужка на ухе висеть осталась. А в этот момент она говорит очень серьезный монолог. Там происходит наша с Ольгой первая встреча, она говорит: «Господи, как я рада вас видеть» и снимает эти очки. И дужка торчит. Мы все просто по­катились, хорошо, что сидели спиной к зри­тельному залу. А у нее слеза должна катиться в этот момент, и она сама на грани «раскола». Потом Ольга промазала, села мимо кресла. Тут мы все втроем смеялись всю сцену. А я при этом еще такие слова говорю: «Это ты у меня замечательная. Ты так хорошо сложе­на...» И она в это момент падает на пол. Или я потом вышел с таким темпераментом на сце­ну, подошел к дивану. Я должен был сначала сесть, а потом лечь. Вместо этого я промазал и опрокинулся вместе с диваном. Здесь, в «Глобусе», тоже много было всякого. Но зри­тель, конечно, этого не замечает.

 Вы с Ольгой получили диплом за «Лучший актерский дуэт». Как вы со своей стороны этому способствовали, работая вместе?

 Не знаю, вроде ничего такого особенно­го. Просто Ольга — человечек мой родной на­столько... Мы уже очень давно друг друга зна­ем. Сидя на кухне, мы много раз с ней мечта­ли, чтобы кто-нибудь занял нас в спектакле, что-нибудь о нас поставил. И вот Бог услышал наши молитвы. А вообще, это Ольга мне по­могала, она опытней меня и очень мудрая женщина, и это часто мне очень помогает. Меня ж тоже иногда «несет».

 Каков ваш процесс «вхождения» в роль?

 Здесь, наверно, идет процесс накопле­ния. Иногда я могу биться, биться над какой-то ролью, и ничего не будет получаться. А по­том что-нибудь непонятно откуда приходит. Две роли мне вообще приснились. Это роль тюремного сторожа в «Царе Максимилиане» и роль Лелио в «Бабьих сплетнях». Она возникла моментально и необъяснимо.

 Насколько важно для актера обла­дать пресловутой «особой энергетикой»?

 Ну важно, конечно. Если правильно ра­ботаешь, то становишься проводником, энер­гетика проходит сквозь тебя. Важно подгото­виться перед спектаклем, чтобы стать этим проводником на сцене. У меня были такие пе­риоды, когда по молодости, по глупости, я своей энергетикой зрителя «брал», а потом просто умирал, мне было очень тяжело. Но те­перь я этому научился и уже могу давать точ­ные советы, рецепты, как это сделать.

 Ну и как же, скажете?

 Нет, что вы! Это такая великая тайна! Я только если умирать буду, то, наверно, скажу.

 Другие актеры могли бы ей вос­пользоваться?

 Не думаю, это все очень индивидуаль­но. Каждый находит свои собственные пути. Но я знаю, что у актеров есть такая формули­ровка: «Сегодня через меня пёрло» или «не пёрло». Есть еще понятие куража. Это тоже умение правильно подготовиться. Когда на сцене правильная оценка рождает правильную эмоцию и правильную реакцию. Когда орга­низм срабатывает на режиссерские задачи в спектакле четко и правильно.

 С какими режиссерами вам боль­ше нравится работать?

 Мне нравятся режиссеры, которые за­ставляют фантазийно подходить к роли. Что­бы войти в какую-то роль, нужно что-то по­нять, что-то найти, что-то прочитать, что-то открыть в себе. Хороший режиссер для меня не использует уже накопившийся материал, а раскрывает что-то в тебе помимо твоей во­ли. Он заставляет думать и работать над собой, провоцирует внутренний рост.

 Театральные люди известны сво­им суеверием. Особенно перед премье­рами — надевают какие-то непонятные талисманы, если роняют текст роли, поднимают со всевозможными ритуала­ми... Вы как перед премьерой себя ве­дете?

 У меня есть некий обряд подготовки к спектаклю. Он как-то сам собой вырабатыва­ется. Перед спектаклем мне нужно опреде­ленный набор каких-то действий совершить. Например, покурить два раза, а не три. Или покурить, сделать грим, снова покурить. Или покурить и быстро выбежать на сцену. Кричалку какую-нибудь сказать. Или собрать­ся перед спектаклем за час и постоять на сце­не, сделать физическую разминку. А вообще я не очень верю в приметы, я в Бога верю. Не могу сказать, что я очень суеверен.

 Что вы чувствуете, когда происхо­дит очередное прощание со спектак­лем?

 Всегда, конечно, жаль расставаться. По­тому что со спектаклем проходит какой-то этап, и ты думаешь: вот ты уже и повзрослел, вот ты дальше пошел. Особенный спектакль «Царь Максимилиан», потому что на него тре­бовалось много сил, это ансамблевый спек­такль. Если бы ты один был, это было бы про­ще. А когда ты в ансамбле работаешь, это сильнее по затратам, мощнее. Но все равно мне везет, и все спектакли как-то «правильно» уходят.

 Как вы относитесь к тому, что в репертуаре российских театров появ­ляется много спектаклей по прозаичес­ким произведениям?

 Я не большой поклонник этого. Но бот по Хармсу мы поставили хороший спектакль «Белая овца». А вообще, если хороший мате­риал, какая разница, что делать.

 То, что демонстрирует фестиваль «Sib-Altera» — различные эксперимен­ты, практически полное отвержение те­атральных традиций, вам это инте­ресно?

 Да, мне все интересно. Я вообще удо­вольствие получать люблю. И если я хожу в театр, мне по барабану — что там делают ак­теры, голые — не голые, это не имеет значения. Если я получаю удовольствие, если радует мой глаз, мой слух, то какая разница, что про­исходит на сцене, на каком языке это играется. Главное, чтобы меня зацепило.

 Вы занимаетесь чем-то еще, помимо работы в театре?

 Да, я с октября работаю в Новосибир­ском театральном институте — преподаю ак­терское мастерство. Это очень интересно.

 Что для вас успешная актерская карьера?

 Это просто: хорошие режиссеры и хоро­шие роли. В кино очень сняться хочу. А сла­ва — она подчас мешает, мне кажется. План­ка-то падает. У меня такое бывало, заносило. Немного не фокусировал тот момент, в кото­ром находился. Сейчас я смотрю на все трез­вее. И на славу, и на все остальное. И вообще, для чего нужна слава? В Москве это обеспе­ченность какая-то, свобода выбора — тебя зовут в какие-то проекты, а ты волен выбирать, что тебе ближе, что интереснее. А здесь я точно знаю — поставят меня на роль и буду я ее играть, никуда не денусь. Но на это тоже как посмотреть. Это ведь очередная серьезная работа, где можно проверить свои силы.

К слову

На фестивале «Сезон Станиславского» актеры, ис­полняющие главные роли в «Двойном непостоянстве» — Ольга Цинк и Илья Паньков, — были номини­рованы на лучшую женскую и мужскую роли, а до этого, на Международном фестивале «Радуга», по­лучили диплом за «Лучший актерский дуэт». В Моск­ве спектакль был показан четыре раза, но приме­чательно даже не это, а то, что все билеты на него сразу скупили «ростовщики» и продавали их за две тысячи рублей. При этом все четыре вечера Малый зал МХАТа был полон.

Дмитрий Черняков в театральной среде — выдающаяся личность. Молодой москов­ский режиссер обладает неповторимым авторским стилем, ставит свои спектакли, основываясь на точном математическом расчете, и «делает» их сам — он и художник по костюмам, и сценограф, и режиссер-по­становщик. За время работы он получил ре­путацию самого неординарного и беском­промиссного режиссера. Говорят, что стены в его квартире сплошь завешаны «Золотыми масками».

В Красноярский институт искусств Илья Паньков пошел сразу после окончания школы. Приняли его туда «моментально». На первом туре рассказал басню, на втором спел «Катюшу». А слуха, по его признанию, у него никогда не было. Но те­тя Ильи, подготавливавшая его к экзаме­нам, все равно посоветовала ему перед выступлением подойти к концертмейсте­ру и сказать: «Фа мажор». «И вот я, такой одуванчик, подхожу к концертмейстеру и говорю: „Фа мажор“, — вспоминает Илья. — Все так сразу на меня посмотре­ли... А в итоге я не попал ну ни в одну ноту. Вся комиссия просто лежала, умирала от смеха».