Алексей Крикливый: «Заново открывать для себя классиков… Поверьте, это того стоит!»

27 мая 2013

Юлия Колганова, новостная лента сайта театра «Глобус»

Первой премьерой нового, 84-го театрального сезона в «Глобусе» станет русская классика — «Крейцерова соната» по повести Льва Толстого. 4, 5, 19 и 29 сентября 2013 года на малой сцене этот спектакль представит Алексей Крикливый. Репетиции начались еще в апреле, скоро актеров ждут летние отпуска, а продолжится работа в августе. О феномене гениального писателя, провокационности текста и границах человеческого сознания — в интервью главного режиссера театра.

 За годы работы в «Глобусе» у вас сложилась репутация глубокого, рефлексирующего режиссера, который в основном обращается к серьезной современной драматургии и прозе. В свое время вы всех поразили выбором пьесы Куни «Братишки». Теперь — русская классика, более того, сразу гений «на века» — Лев Толстой. Не страшно ли вам осваивать новую художественную территорию?

 Это определенный выход из моей зоны комфорта. Я никогда не ставил классику. Литературой, которая не написана в ХХ веке, я в последний раз занимался в годы обучения в ГИТИСе. Я этим полем не ходил. Уверен, что полезно сбить с себя привычный «накат», все, что ты знаешь и умеешь, и прямо войти в неведомое, закрытое для тебя... Точнее в то, что тебе кажется закрытым. Опять-таки тему свою я не теряю, просто она имеет другое преломление.

 Можно ли сказать, что вы открыли для себя Толстого?

 До недавнего времени ко Льву Николаевичу у меня было отношение сложное. Я понимал, что он прекрасный литератор, мне его интересно читать, но такого восторга как, например, перед Пушкиным или Гоголем я не испытывал. И сегодня я даже не могу понять этого перехода. Что-то случилось со мной. Щелкнуло на уровне темы. Когда начинаешь «общаться» с великими людьми, с их уникальным внутренним миром (а чем крупнее личность, тем затейливее его «внутренняя температура»), когда начинаешь с ними что-то вытворять, придумывать, как-то перекручивать, корректировать, этот могучий персонаж начинает над тобой издеваться, причем в прямом смысле. Каждый день репетиций или работы над инсценировкой переворачивает все с ног на голову. Сейчас мне кажется, что я нащупал это предчувствие результата, но это совсем не значит, что так будет в следующую минуту.

 Толстой в свое время писал, что по ходу создания «Крейцеровой сонаты» он ужасался своим выводам. А как с этим обстоит дело у вас? Происходит ли в процессе работы наращивание каких-то смыслов, рождаются ли неожиданные выводы?

 Послесловие к повести, где он об этом говорил, — страшнее текста нет. Я физически не могу это читать, настолько я не согласен с ним. Не понимаю, зачем Толстой начал писать такой «оправдательный документ», а позже и вовсе отказался от своего произведения. Заметьте, написано все очень внятно и четко. Что тогда происходило в его голове?

В процессе работы над спектаклем я понял, что все словарное обилие «Сонаты» имеет под собой простую тему — утраты невинности. Вроде бы перед нами банальный анекдот — муж вернулся из командировки и застал жену с любовником, хотя там нет даже намека на измену. И в итоге он ее убивает. Две трети произведения, а оно делится на три части, мы вычислили этот принцип сонаты, он пытается подвести эту идеологию. Раньше, когда мы еще учились в школах, нам говорили: вы сами строите настоящее, от вас зависит, какое будет будущее и прочее. На сегодняшний день мне кажется, что тот мир, который раскрывает Толстой, то, что Позднышев говорит в поезде, это все с точностью наоборот. Не человек виноват в том, что он такой, а виновато то, в чем он родился. Он уже родился с этой искореженной кармой, мир, который его окружает, с самого рождения диктует ему определенные условия. И в силу обстоятельств герой находит контакт с ними, даже получает какое-то удовольствие...

 Как эта утрата невинности сказывается в дальнейшем на судьбе героя?

 Толстой описывает первый момент утраты физической невинности, когда Позднышев приходит в публичный дом, настолько смачно, вкусно и красочно, что становится понятно, это совсем не то, чего он ожидал. И не то, что дальше вело бы его по жизни. Он бунтует, конечно, против этого мира, он не хочет видеть его таким, но поиск этой чистоты и невинности заводит его в еще большее безумие. Путь, которым он пошел, — ложный: он утратил невинность тогда, а потом почему-то решает, какими должны быть люди. Герой дожил до тридцати лет, выбрал в жены самую чистую девушку и решил сотворить из нее идеал невинности, и благодаря этому решил измениться сам. Такая трагическая манипуляция. Это тот мотор, который тащит Позднышева на протяжении всей жизни. Он чувствует этот кармический ужас, он ведь изначально родился в этом, нет, не порочном, а подпорченном пространстве. И детей-то своих он бесконечно рожает именно в это пространство. Ведь когда в его Лизе вспыхивало хотя бы желание жизни, он сразу заставлял ее рожать. За восемь лет она родила ему пятерых детей! А когда ей пришлось сделать аборт, с этого момента все началось.

И отсюда выходит еще одна страшная история — как дети становятся разменной монетой в борьбе за некий светлый идеал. Интересно разбирать, как эта тема работает и как она трагически оборачивается для Позднышева. Почему герой начинает этот разговор в поезде? Он с самого начала заведен встречей со своими детьми, которых ему не отдали, ведь он сумасшедший, убийца. И весь яд, вся желчь выходят наружу в этом монологе-признании. Понимаю, что для самого Толстого это больная тема, ведь он рос без матери.

 Лев Николаевич — признанный гений в литературе, но как философ и психолог — весьма спорен. Что для вас важнее в будущем спектакле — концентрация на человеческой истории или все же на философских, нравственных изысканиях писателя?

 Не надо относиться к «Крейцеровой сонате» как к общепризнанному философскому манифесту целомудрия! Я понимаю, что мой взгляд на мир не всегда идентичен взгляду Льва Николаевича. Это дает мне возможность относиться к материалу как к лабораторному анализу, где есть элемент отстранения. Я прошел первый этап соприкосновения с материалом: все эти размышления о воздержании, сексуальных проблемах и прочее. Но когда глубже погружаешься в этот мир, понимаешь, что в «Сонате» нет этого манифестального посыла, а есть посыл вопроса. В каждом абзаце новый вопрос, новая провокация. Толстой написал Позднышева раскаявшимся грешником. И в этой системе уже заложен его путь к духовному спасению. Человек думает, страдает, тем самым выдавливая из себя бесов. Разве это не истинная человеческая история? Разве вопросы веры, спасения души имеют отношение к каким-то условным изысканиям? По-моему, это все про нас.

 Фабулу «Крейцеровой сонаты» можно условно обозначить как «история одного невроза». Еще задолго до появления теории психоанализа Толстой создал своеобразную энциклопедию-путешествие по психологическим травмам в детстве, отрочестве, которые позже выливаются в страшный, но закономерный финал. Нет ли тут опасности уйти в узкое описание клинической истории?

 В повести выведен определенный психологический портрет главного героя, но мы не будем заниматься исследованием психического расстройства. Я уверен, что тот, кто читает это произведение, или тот, кто придет на спектакль, в какой-то момент будут думать, что Позднышев псих, больной человек. А в какие-то периоды он будет выглядеть абсолютно здоровым и разумным. Собственно, как и все мы. По большому счету, где наши границы? Если бы учение Фрейда появилось раньше, и Лев Николаевич его прочел, я уверен, он описал бы эту историю по-другому. А сегодня, да, мы живем в системе координат «фрейдистского мира», никуда от него не деться, поэтому рождаются такие ассоциации. И здесь возникает логичный вопрос: с собой ли автор разбирался? Но повторюсь, это крупная фигура, и чем она крупнее, тем сложнее с ней найти определенный контакт.

 В свое время произведение было запрещено цензурой, и долго расходилось в рукописных списках, читалось в частных домах. Его содержание было скандальным для того времени, но и сегодня это звучит достаточно откровенно...

 Скажу сразу, мы не намерены делать скандал. Мы уже нашли для себя «спокойные лазейки» и мы можем прожить без нарочитой откровенности или скандальности. Безусловно, в повести есть жесткие подробности, но также там есть и тайный, скрытый фон, который не проговаривается. То, что говорит герой и то, как живет на самом деле — это две большие разницы. Ему проще рассказать про убийство, чем озвучить его причину. Это же надо в себе копаться, хотя он и копается, а вслед за ним — и мы, стараясь в ворохе букв найти истину. Правильно поставленный вопрос к себе несет верный выход из некоторых ситуаций, хотя, конечно, это смелость. Бывает, мы отвечаем нечестно или как нам удобно, а это влечет за собой ужасные последствия. Проанализировать себя — это и правда сложно. Но возможно.

 Не секрет, что в сознании многих людей, еще со времен изучения творчества писателя в рамках школьной программы, Лев Николаевич Толстой — официальное «наше всё», монумент, морализатор, проповедующий некие нравственные установки, но только не личность, имеющая отношение к реальной жизни. Вам есть что сказать по этому поводу?

 Я понял, что это за человек. Прочел огромное количество «сопровождающей литературы». Толстой — провокатор, игрок, но только не пресный морализатор. Факты свидетельствуют. Он навсегда уезжает из дома, скрывая это ото всех. Но обязательно находится человек, который точно знает — где можно искать автора, потому как сам писатель сказал ему об этом. И Толстой ждет, когда же наконец его будут искать! Он уезжает умирать, идет на поезд, но при этом... берет с собой деньги, пожитки и врача. Я понимаю, это качество темперамента. Понимаю, ему мало было в Ясной Поляне энергии. Он там был сконцентрирован исключительно на себе, и был «сам себе жизнь». Жил бы в большом городе, такого бы не было. Большие художники — люди сложные, необычные, разнообразные. И замечательно, что вот так неожиданно можно заново открывать для себя классиков... Поверьте, это того стоит!

Премьеру спектакля «Крейцерова соната» Л. Толстого можно увидеть 4, 5, 19 сентября в 18.30 и 29 сентября в 18.00 на малой сцене театра «Глобус».